Альманах
  Главная страница

 

Выпуск: N 3(39), май 2006г

"1968. Физики и лирики" (продолжение)

М.К. Петров, Э.В.Ильенков


Чтобы понять все значение этой детали, ее влияние на
психологические установки современности, мы попробу-
ем пойти несколько иным путем: не по линиям тех преем-
ственных связей, которые прослеживаются от Одиссея к
христианскому богу или от одиссеева дома к христианско-
му миропорядку, а по условиям, в которых все это проис-
ходит. И поскольку, как мы пытались показать выше, смысл
происходящего сводим к опредмечиванию программ, к
разложению репродуктивной деятельности на оформлен-
ную в слове программу и деятельность по этой вводимой
извне программе-закону, то идти нам придется по репро-
дукции, по наличному арсеналу навыков, по сложившейся
форме производства^. Используем для этого метод <мече-
ных навыков>, которым пользуются исследователи культу-
ры. Он состоит в том, что фиксируются отдельные навыки,
технологии, продукты и прослеживается их судьба: где и
когда появились, в каком окружении существовали, когда
исчезли. Навык возделывания картофеля, например, поя-
вился в Перу в III тысячелетии до н.э., проник в Европу в
XVIII в., где и занял определенное место в системе земле-
делия.

Мы несколько иначе поставим вопрос: не где и когда,
как это делают историки, а <кто>. Относительно большин-
ства предметов нашего окружения и относительно нашей
репродукции вообще этот вопрос не так уж сложен, нужно
только покопаться в соответствующих справочниках. Элек-
тролампа - Эдисон, радио - Попов, спички - Крюгер,
книгопечатание - Гутенберг и т.д. и т.п. Если мы ту же
операцию проделаем для времен античности, то результат
будет получаться всегда один: боги Олимпа, причем, как
правило, пара: он и она. Все навыки античного периода рас-
писаны по именам богов-покровителей, это <профессио-
нальные> боги, объединенные кровно-родственной связью

^ Э.И.'. Ну-ну. А ее будешь изображать как непротиворечивую (внут-
ри себя) систему? Но ведь это ложь, кибернетическая иллюзия...

78

в целостность. Схема такой фиксации в социальной памя-
ти профессиональных навыков и их объединения в целос-
тность репродукции универсальна. Предметы с неба пада-
ют скифам по той же причине, по какой Афина учит гре-
ков плотничьему ремеслу, а <истинный земледелец> Ни-
нурта, сын верховного шумерского божества Энлиля, да-
рит людям календарь с полным расписанием сельскохо-
зяйственных работ> (13, pp. 105-109).

Дарт и Прадхан так описывают реакцию непальских
школьников на вопросы об источниках знания: <Когда мы
просили непальцев указать источник их знаний о природе,
они неизменно отвечали, что оно <из книг> или <от старых
людей>. Когда мы спрашивали, откуда старые люди полу-
чили это знание или как оно попало в книги, они отвечали,
что знание пришло от прежних поколений старых людей
или из других книг. Если же мы настаивали и просили
указать какой-нибудь последний и абсолютный источник,
обычно отвечали, что эти навыкши всегда были известны,
или же ссылались на легенды, в которых рассказывается
как искусства, вроде добывания огня, были даны человеку
богами> (11, р. 652). Нетрудно заметить, что под давлением
традиции и неформального воспитания непальские шко-
ляры воспринимают европейскую ученость по нормам мифа.
За <другими книгами> угадывается все та же божественная
точка, которая одинаково завершает дурную бесконечность
и <старых людей> и <других книг>. Когда их пробовали
спрашивать о том, можно ли получить новое знание, не-
пальцы отвечали отрицательно, и общий результат опро-
сов исследователи формулируют так: <преобладающим
взглядом является тот, по которому картина человеческого
знания о природе предстает замкнутым телом, редко, если
вообще, способным к расширению. Эта конечная сумма
знания передается от учителя к ученику и от поколения к
поколению. Источник знания - авторитет, а не наблюде-
ние> (II, р. 652).

Попробуем теперь двинуться в обратную сторону и пос-
мотреть, не появляются ли в репродукции, как она зафик-
сирована для античности, новые навыки, кто и как их вво-
дит. Этот маневр дает неожиданный результат: если навы-
ки фиксируются по производству, то до XV-XVJ вв. репро-
дукция остается практически неизменной. Лишь с этого мо-
мента начинается какое-то движение, связанное, главным
образом с заимствованиями из Китая компаса, пороха и под-
вижного шрифта^. Позже, когда на европейские корабли
поставили компас и пушки, начинается волна заимствова-
ний из всех частей света: в репродукцию входят все новые
и новые навыки, тесня и вытесняя старые. Примерно с
XVIII в. основным контингентом заимствований стано-
вится опытная наука, и сегодня перед нами репродукция,
в которой процессы обновления достигли такого темпа,
что средний срок жизни навыка или технологии составля-
ет в ней 10-15 лет.

Что же все это значит и какое это имеет отношение к
канону искусства, к строкам Интернационала, к определе-
нию позиции художника в современном мире, к тому бес-
спорному факту наличия двух психологических установок,
который Сноу определяет как <две культуры>? Пока реп-
родукция была стабильной, устойчивой, замкнутой, пока
<космос> стоял на месте и не стремился стать <разбегаю-
щейся вселенной>, античная тройная накладка на ритуал:
единство, сущее (вечное и неизменное), благо (снятый в
пользу человека выбор), была только естественным осоз-
нанием реального положения дел. Лучшее из наличного -
таков внутренний вектор этого осознания, который остав-
ляет для человека, пытающегося осознать стабильность,
только две позиции: апологетику, когда наличное и лучшее
признаются тождественными, и позитивную критику, ког-
да между наличным и лучшим фиксируется разлад, кото-
рый можно преодолеть методом перекомпановки налич-
ных элементов в новую систему, причем относительно нес
априорно постулируется, что она будет такой же стабиль-
ной, вечной и неизменной, как и <плохая> наличная.

Античность по<гги целиком укладывается в апологетику
наличного^, тем более, что это наличное постоянно ощу-
щалось как новое, <эллинское> в отличие от традиционно-

^ Э.И.'. <Связанное>. Да. А вызванное - чем?

^ Э.И.: Все это я понимаю так: рационализм (под названием <евро-
пейского способа мысли>) взят с самого начала в его уродливо-однобо-
кой форме - в форме догматиша, и вся рационалистическая линия ос-
вещается карикатурно - через те непреодоленные моменты иррациона-
лизма, которые в нем сохранялись. А тогда иррационализм выступает
соответственно как полюс этого - <.европейского> - способа мыслить,
т.е. со стороны одних плюсов, де неусвоенных всеми аристотелями и геге-
лями... Отчего и все беды.

Человек у тебя = <своеволию> = бунту против <репродукции вообще>
"а не ее рациональному преобразованию. <Человек> отождествлен тут с
индивидуальностью, причем с той самой, которую Гегель называл по
праву <дурной>. Иначе я всю эту рукопись понять не могу...

80

го, <варварского. С апологетической точки зрения объяс-
нению подлежало лишь возникновение репродукции, и
поскольку античности доподлинно, <от старых людей>, было
известно, кто именно на Олимпе и как создавал наличную
репродукцию, нет ничего удивительного в том, что это
возникновение принимало форму разового акта творения,
хотя творец здесь действует уже не профессиональными
методами мифа, а новым <одиссеевым> способом единого
повелителя в своем доме, облагороженного практикой за-
конодательства, строительства и искусства, то есть творит
по слову. Так обстоит дело у Платона, у которого <лишен-
ный зависти> всеблагий демиург <взял все видимое, кото-
рое не в покойном состоянии находилось, а в движении -
притом в движении нестройном, беспорядочном, и привел
все в порядок из беспорядка, находя, что первый во всех
отношениях лучше последнего> (Тимей, 30 А). В несколько
более свободной и <критической> манере говорит об этом
и Аристотель: <даже если в очень большой степени причи-
ною устройства мира была самопроизвольность, необхо-
димо все-таки, чтобы прежде разум и природа были при-
чинами как многого другого, так и этой вселенной> (Физи-
ка, 198 а).

Повторяем, что в стабильных условиях это вполне ес-
тественное и понятное решение, поскольку объяснять при-
ходится только сам факт определенности, снятого выбора.
и творец по окончании акта творения оказывается не удел:
он либо <возвращается в свойственное ему состояние> как
демиург Платона, либо выходит в отставку и берет на себя
примерно тот же круг нагрузок, какой берут на себя наши
отставники: следит за нравственностью, поощряет правед-
ников и карает грешников, авторитетно решает все и вся
на почве бытовых дел. В целом же, по отношению к со-
зданному им порядку, вознесенный на небо Одиссей ведет
себя примерно так, как предписано себя вести хорошему
китайскому императору: сидит лицом к югу и распростра-
няет благодать на <десять тысяч вещей>, чтобы они авто-
матически самоуправлялись наилучшим способом. В сис-
теме социальных ценностей стабильного общества бог цен-
ность статическая, не функциональная, и если функция
признается необходимой составляющей ценности, то хрис-
тианский бог больше похож на фундаментальную и авто-
ритетную вешалку, на которой держат социальные цен-
ности, а не на ценность как таковую. Эта <вешалочная>
функция сопричастности земных установлений богу как
принципу вечности и устойчивости широко использова-
лась и используется в качестве стабилизирующего фактора.

Критический вариант той же установки, по которому
мир устроен не лучшим образом и имеющиеся в наличии
элементы определенности позволяют ее <переиграть>, <оп-
тимизировать> ради совпадения наличного и наилучшего,
появляется сравнительно поздно, по существу одновре-
менно с первыми движениями в социальной репродукции,
то есть вместе с ересями, реформацией, и первыми заим-
ствованиями. В позитивной форме этот вариант представ-
лен в социальных утопиях Т. Компанеллы.Т. Мора, Ф.
Рабле, а в атеистической форме у французов - как во
французском просвещении с его требованием <все пред-
ставить на суд разума>, так и во французском материализ-
ме с его <человеком-машиной> и множеством <естествен-
ных> сущностей от человека до права и государства. Для
этого течения остаются в силе основные постулаты ста-
бильности, <замкнутого тела знания>, и задача сводится
лишь к наиболее разумному и оптимальному использова-
нию того, что есть.

Вместе с тем рядом с чистым вариантом возникает и
<сомнительный>, который исходит из того, что в принципе
возможно и где-то существует новое знание или, вернее,
знание по тем или иным причинам утаенное богом от че-
ловека. Уже в XV-XVI вв. получают повсеместное хожде-
ние афоризмы вроде: <Дух святой открыл человеку то, как
взойти на небо, а не то, как ходят небеса>. Афоризмы этого
сорта утверждали моральное право христианина искать
новое знание, но их функция сводилась не только к этому.
В скорлупе подобных умонастроений возникала идея эк-
сперимента - вопроса к богу о новом знании, то есть
откровения по требованию.

Обосновать такую идею в рамках христианской догма-
тики было не так уж сложно. Принципы сотворенности
природы по слову и богоподобия человека могли быть и
действительно были в деизме истолкованы таким образом,
что из знаков <божественного достояния>, духовного раб-
ства они превратились в своеобразные гаранты бесконеч-
ного познания мира и теоретические постулаты такого
познания. Лишь один догмат, причем догмат церковный,
<земной>, требовал устранения, но он в условиях станов-
ления абсолютизма, борьбы между церковными и светски-
ми властями устранялся во многом сам собою, поскольку в
этой части тенденции христианского атеизма^ и реформа-
ции совпадали.

Реформация устраняла клир, церковь, <тело христово>
политически. Устраняла как излишнее звено между чело-
веком и богом, зарабатывающее политический авторитет
на посредничестве между ними и использующее этот авто-
ритет в целях собственного самосохранения как высший в
Европе политической силы. Маркс так описывает ближай-
шие результаты этого процесса: <Лютер победил рабство
по набожности только тем, что поставил на его место раб-
ство по убеждению. Он разбил веру в авторитет, восстано-
вив авторитет веры. Он превратил попов в мирян, превра-
тив мирян в попов. Он освободил человека от внешней
религиозности, сделав религиозность внутренним миром
человека... Речь теперь шла уже не о борьбе мирянина с
попом вне мирянина, а о борьбе со своим собственным внут-
ренним попом, со своей поповской натурой> (24, т. 1, стр.
422-423).

Но этот процесс устранения части авторитетных звень-
ев между богом и человеком затрагивал не только полити-
ческие, но и теоретические основы христианства, прежде
всего механизмы передачи абсолютного божественного
знания человеку. По теологической догме, как она была
сформулирована Оригеном и легла в основу схоластики,
все доступное человеку божественное знание представле-
но в священном писании, причем книги Нового завета
раскрывают смысл Ветхого. В согласии с этими постулата-
ми священное писание оказывалось основным предметом
теологии - только через него человек мог получить сведе-

^ Э.И.: Что это за монстр? Спиноза, что ли?

Человеческое творчество вообще возможно только на базе воспроиз-
водства и как деятельность, обеспечивающая более широкое и разносто-
роннее воспроизводство.

Поэтому революции происходят не ради разрушения унаследованных
форм <репродукции>, а как способ обеспечить более рациональную орга-
низацию исторически унаследованных форм репродукции - чтобы спас-
ти культуру, а не разрушить ее - ибо разрушение (разложение) форм
репродукции есть результат, ухе имеющийся (периодическое разруше-
ние производительных сил в кризисах, в войнах, и т.д.).

У тебя же все <античеловеческое> сосредоточилось в формах репро-
дукции, а все человеческое - в формах <отрицания> их. А это ложный
разрез по <человеческому>, умерщвляющий обе половинки. (Это, конеч-
но, не выдумка твоя а описание реальной тенденции буржуазной культу-
ры. Если бы ты это так сформулировал, я бы снял возражения). Но тогда
тебе пришлось бы менять позицию.

__83

ния о боге, а авторы священного писания становились
посредниками между богом и людьми, своего рода перево-
дчиками божественной мудрости на язык человека^. Эта
система постулатов хорошо согласовывалась с учением
неоплатоников, неопифагорейцев и мистиков об экстазе
как о единственном пути к познанию высших истин. Син-
тез постулатов Оригена с экстазом и породил фигуру про-
рока - фигуру ключевую для христианской теории позна-
ния, без которой священное писание лишается святости, а
человек - контакта с богом в откровении, в котором бог
<открывает> пророку знание для передачи его людям.

Естественно, что реформация затрагивала и эту фигуру
посредника, особенно реформация философская. В рабо-
тах XVI-XVIII вв. проблема пророка, источника знания,
механизма приобретения нового знания, - одна из цен-
тральных. Именно с этим временем связана та обойма бла-
городных терминов вроде экстаза, интуиции, вдохнове-
ния, творческих снов, озарений и т.п., которая широко
используется при описании творчества и по сей день. Все
это реликты и осколки действительной борьбы за эманси-
пацию философии и науки, за их независимость от теоло-
гии. Наиболее последовательным и тонким критиком кон-
цепции философии и науки, за их независимость от теоло-
гии. Исследуя пророков одного за другим, обстоятельства
откровений и их содержание, он пришел к выводу: <Отсю-
да более чем достаточно обнаруживается то, что мы наме-
ревались показать, именно: что бог приспособляет откро-
вение к пониманию и мнениям пророков и что пророки
могли не знать вещей, которые касаются чистого умозре-
ния (а не любви к ближнему и житейской практики), и
действительно не знали, и что у них были противополож-
ные мнения. Поэтому далеко не верно, что от пророков
следует заимствовать познание о естественных и духовных
вещах. Итак, мы приходим к заключению, что мы не обя-
заны верить пророкам ни в чем, кроме того, что составляет
цель и сущность откровения; в остальном же предоставля-
ется свобода верить как кому угодно> (30, с. 46).

^ Э.И. А что реальное кроется за этой фразой? - попытка усвоить
унаследованную культуру критически. Не ломать культуру, а критически
ее усваивать, - вот в чем единственная мудрость.

М.П.: А кто ее собирался ломать?

84

Но ниспровержение пророков есть вместе с тем и уничто-
жение христианской теории познания, заказ на новые ис-
точники и механизмы познания. В деизме как раз и реали-
зуется этот заказ: природу ставят на одну доску со священ-
ным писанием, считая, что, поскольку бог в акте творения
обходился без пророков-посредников, то именно в приро-
де, если она сотворена по слову и плану, <записана> божес-
твенная мудрость. Поэтому задача новой <естественной>
теологии познать бога через природу, то есть <прочитать>
природу как самое священное и полное из всех священных
писаний. Соответственно <книга природы> становится
предметом поклонения и религиозного восторга. <Люди,
сила которых столь незначительна, - пишет Гоббс, - за-
метив такие могучие творения как небо, земля, видимый
мир, столь тонко задуманные движения животных, их ра-
зум, а также чудесную целесообразность в устройстве их
органов, не могли не почувствовать пренебрежения к сво-
ему собственному разуму, который не в состоянии даже
подражать всем этим вещам... Собственно говоря, именно
этот эффект называется естественным благочестием и яв-
ляется первой основой всех религий> (31, с. 251). Эта мысль
будет повторена многими философами и учеными. Кант,
например, пишет: <Достойный восхищения порядок, кра-
сота и предусмотрительность, проглядывающие во всем в
природе, сами по себе должны породить веру в мудрого и
великого создателя мира> (32, с. 97).

Но в принципе естественного благочестия содержится
новый, невыводимый из <замкнутого тела знания> кон-
текст, в него имплицитно включено представление об ог-
ромности, неисчерпаемости божественного знания, то есть
как источник знания природа предстает лишь частично
познанной человеком, допускающей более полное, а по
существу бесконечное познание. Вот здесь и появляется на
сцене принцип богоподобия человека, его сотворенности
по образу и подобию божьему. Богоподобие в деизме тол-
куется в том смысле, что человек по своей природе микро-
бог, то есть деисты возвращают человеку-рабу божьему то,
что было отнято у него историей со времен Одиссея: право
каждого на активное использование слова. Этот принцип
качественного тождества бога и человека, отсутствия меж-
ду ними непроходимой грани постулируется деизмом в
самых решительных и мы бы даже сказали эмоциональных
формах. <Мы не должны отречься от наших чувств и опы-
та, - пишет Гоббс, - а также от нашего естественного
разума (который является несомненным словом божьим).
Ибо все эти способности бог дал нам, дабы мы пользова-
лись ими до второго пришествия нашего святого спасите-
ля. Поэтому они не должны быть завернуты в салфетку
слепой веры, а должны быть употреблены для приобрете-
ния справедливости, мира и истинной религии. Ибо хотя в
слове божьем есть многое сверх разума, то есть то, что не
может быть ни доказано, ни опровергнуто естественным
разумом, но в нем нет ничего, что противоречило бы разу-
му. А если имеется видимость такого противоречия, то виной
этого является или наше неумение толковать слово божье,
или наше ошибочное рассуждение> (31, т. 2., с. 379-380).

Таким образом, перед человеком-микробогом постав-
лена природа - божественное творение по слову, причем
то слово, по которому творили природу, и то слово, кото-
рым владеет человек, - суть одно и то же слово. Иначе
говоря, то, что мы знаем, и то, чего мы пока не знаем, -
однородно и в логическом смысле гомогенно. Используя
нашу способность логически мыслить, владеть словом, мы
не встретим помех в приобретении новых знаний.

Нужно сказать, что умонастроения этого рода отнюдь
не вчерашний день в науке и философии, особенно в фи-
лософствующей науке, хотя теологические костыли такой
конструкции афишируются редко, может быть, даже не
осознаются. Так или иначе, но деистическая схема, проти-
вопоставив человеческой ограниченной мудрости беско-
нечную божественную, превратив природу в место неис-
черпаемых залежей мудрости, открыла пути к познанию
мира, философски (и теологически!) санкционировала эк-
сперимент, то есть внешне все получилось очень похоже
на описание научных чудес в одном из писем Эйнштейна:
<Развитие западной науки основано на двух великих свер-
шениях: на изобретении греческими философами логичес-
ких систем (евклидова геометрия) и на открытии в эпоху
Возрождения возможности вскрывать причинные связи с
помощью систематического экспериментирования. Мне ка-
жется, что удивляться здесь приходится не тому, что китай-
ские мудрецы не сделали этих решающих шагов, атому, что
эти шаги вообще были сделаны> (14, р. 15).

Нам, напротив, кажется, что удивляться здесь не прихо-
дится ни тому, ни другому. Китайские мудрецы, как и ин-
дийские и египетские, мудрость последних особенно вы-
соко ценилась греками, не могли сделать этих шагов по
той простой причине, что у них не возникало Эгейских
<тундровых> условий, в которых вместе с развалом тради-
ционной социальности разваливалась бы и ее мировоз-
зренческая форма, не было у них требования на пересмотр
структуры социальной памяти. С другой стороны, греки не
могли не сделать первого шага, вынуждены были пойти на
философскую санкцию дуализма слова и дела, на <изобре-
тение логических систем>, поскольку шаг этот был навязан
новой социальной реальностью: домами гомеровских героев
и последующей их интеграцией по слову в полисные структу-
ры^. Удивление может вызвать скорее второй шаг, и удив-
ление окрашенное не столько в причинные цвета, - дви-
жение репродукции вынуждало задумываться над источ-
никами нового знания, - сколько в цвета теологические:
слишком уж легко совершился этот шаг, и сама эта лег-
кость могла бы быть истолкована как <экспериментальное
подтверждение> христианских доктрин о сотворенности
природы и о богоподобии человека.

Чтобы снять эти цвета христианской побежалости и
понять, что же произошло, почему наука рождается в хрис-
тианской рубашке, нам нужно вернуться к Одиссею и здесь,
на входе, посмотреть, что же именно попало под меч, от-
секающий слово от дела. Сравнивая выход со входом, мы
могли бы уже более основательно судить о том, где здесь на
выходе что: где христианство, а где наука, и как они друг с
другом связаны^.

Прежде всего, и этот пункт требует постоянного внима-
ния, судя по структуре одиссеева дома в дуализме слова и
дела представлена только репродукция^^. В дальнейшем раз-
витии этого дуализма в недрах греческой философии опо-

^ Э.И.: По слову? И ты так думаешь? Это - реальность или же иллю-
зия на ее счет"

" Э.И.: Где? У Фалеса? У Демокрита? У Платона? Не наоборот ли?
^ Э.И.: То есть только наличная культура". Или же кризис внутри ее?
Ты требуешь от <бога> и от <науки> (как безличной системы форм
репродукции) признания прав личности. Так. А не думаешь ли ты, что
эта <личность> обязана доказать, что она имеет право на признание, - то
есть что она вносит в систему репродукции нечто такое, что эту систему
спасает от возникновения кризиса, то есть разрешает некоторое не узко-
личное, а в форме его некоторое всеобщее противоречие внутри культу-
ры (внутри системы форм репродукции, - воспроизводства материаль-
ной и духовной жизни). А не просто <отрицает> эту систему, ничего
вразумительного не предлагая взамен (<там видно будет>)?

М.П.'. Тут главное систем <спасать> не надо\

__81

pa на репродукцию только усиливалась, поскольку именно
она представлялась греческими философами и в действи-
тельности была в своих программах той вечной и неизмен-
ной сущностью, на поиски которой нацеливались усилия
всех греческих, да и не только греческих философов. Соот-
ветственно, и бог христианства, создатель и хранитель хрис-
тианского миропорядка, был богом стабильной репродук-
ции, устойчивого порядка, высшей их санкцией.

Христианство породило науку^ не потому, что оно хрис-
тианство, а как раз вопреки этому обстоятельству: породи-
ло как собственное отрицание в условиях, когда в устано-
вившемся порядке обнаружилось самодвижение, устраня-
ющее стабильный порядок и все его санкции. Платон мог
вполне себе позволить написать: <Бог все вещи, бывшие
прежде совсем в ином состоянии, устроил так прекрасно и
великолепно, как это только было для них возможно. Это
положение пусть считается для нас таким, которое само
собой должно подразумеваться во всех других рассуждени-
ях> (Тимей, 53 В). Вслед за ним эту мысль своими словами
выражали поколения философов и теологов; проблема
оправдания зла всегда была сложнейшей и в философии и
в теологии. Но все заявления этого рода стоят на посылке:
мир сотворен и вечен, то есть все они постулируют бога
статического. Когда же мир переходит из состояния не-
подвижной сотворенности и завершенности в состояние
творения-обновления, а именно это и означает подвиж-
ность репродукции, бога вынуждают к деятельности, к чер-
ной повседневной работе по уничтожению постоянно воз-
никающего выбора. А к этому, к деятельности, бог органи-
чески неспособен^.

Равным образом, идея эксперимента, <открытия>, об-
ращения к богу за справкой через его творение-природу,
своим успехом менее всего обязана христианству как тако-
вому. С точки зрения раба божьего, живущего по нормам
христианской дисциплинарной практики, это все те же
<разговорчики в строю>, за которые человека единожды
уже выдворяли из рая. Знание, с христианской точки зре-
ния, - зло, о котором Экклесиаст пишет: <во многой муд-
рости много печали; и кто умножает познания, умножает

^ Э.И.'. Ото! Формальную связь принял за причинную. Гегель был тонь-
ше с его <духом эпохи>.

"" Э.И.-. Да, <Бог> - это образ консерватизма. А твой радикализм -
это тот же бог, только со знаком минус... Не выход это, Мишель...

88

скорбь> (1, 18). Успех идеи эксперимента связан с составом
<хода>. Возникаюпщя в срезе <слово-дело> предметность реп-
родукции есть не только опредмечивание программ^, но в
них и через них опредмечивание того внешнего человечес-
кой деятельности и неподвластного человеку дифферен-
цирующего фактора, который мы сегодня называем объек-
тивностью, то есть всего того, что вынуждает нас согласо-
вывать свое поведение и свою деятельность с независимы-
ми от нас свойствами окружения. В этом смысле сколько
бы ни усиливалась христианская теология в ее неустанном
стремлении познать бога-творца, ей не дано родить ничего
другого, кроме чистой идеи строгого порадка и не знающе-
го исключений закона, то есть целомудренная теология со
всею ее нетерпимостью, жесткостью определений, схолас-
тическими забавами и играми в точные определения ока-
зывается на поверку чревата каноном науки: нечеловечес-
ким и бесчеловечным (но не античеловечным) всеобщим
правилом построения программ, <грамматикой> научного
творчества.

Работа по превращению идеи порадка в канон научного
творчества подготовлена многими, но завершена она толь-
ко у Гоббса в учении о полных причинах и полных потен-
циях. Преобразование шло по линии прослеживания го-
могенности уже не только в сфере духа, где слово божье и
разум человеческий признавались однородными в силу
богоподобия человека, но и в сфере бытия, <опыта>, где с
той же настойчивостью проводится идея подобия налич-
ного и возможного опыта.

В учении о качественной определенности мира Аристо-
тель раздваивал бытие на действительное и возможное су-
ществование, а связь между этими двумя типами сущес-
твования он рассматривал как подчиненный законам ло-
гики необходимый переход, в котором происходит синтез
четырех начал-причин: материальной, действующей, фор-
мальной и целевой. Тем самым в процесс творения качес-
твенной определенности вплетались явно мыслительные
операции по выбору одной из наличных материальных
возможностей (форма) и по оценке выбора с помощью тех
или иных ценностных критериев (цель). Отсюда прямо

"* Э.И.: Не возникающая, а только доводимая до осознания, и не <пред-
метность>, а кризис внутри нее. Гегель все это понимал гораздо тоньше и
диалектичней.

89

следовало, что любая качественная определенность, <сущ-
ность>, поскольку она объяснима только в терминах четы-
рех причин, должна необходимо мыслиться разумно со-
творенной, то есть быть совместным продуктом сил при-
роды (материальная и действующая причины) и сил разума
(формальная и целевая причины), должна рассматривать-
ся в рамках все того же противоречия: рабствующее-гос-
подствующее, где господин разумно движет, оставаясь не-
подвижным, а раб разумно движется, оставаясь неразум-
ным. Ясно, что такая трактовка порядка и его генезиса впол-
не устраивала теологию^.

По мнению Гоббса, на которого огромное влияние ока-
зал незадолго до этого провозглашенный и четко изложен-
ный Галилеем принцип инерции, качественная определен-
ность складывается не за счет синтеза четырех разнород-
ных причин, а складывается она контактно-автоматичес-
ким способом: <Все движущееся всегда будет двигаться в
том же направлении и с той же скоростью, если только не
встретит препятствий к этому из-за толчка, испытанного
от другого движущегося тела... как находящиеся в покое,
так и движущиеся каким-либо образом тела не могут ни
производить, ни уничтожать, ни уменьшать движения в
другом теле, поскольку между ними находится пустое про-
странство... в любом случае изменения сводятся к движе-
ниям частей воздействующего тела, тела, подвергающего-
ся воздействию, или обоих тел... покой не может быть при-
чиной чего бы то ни было> (31, т. 1, с. 134-135).

Покой, который <не может быть причиной ни движе-
ния, ни изменения>, - удар по Аристотелю, по его <перво-
му двигателю>, который <движет, оставаясь неподвижным>.
Но дело не ограничивается этим. Контактно-автоматичес-
кая схема, использующая принцип самодвижения-инер-
ции, позволяет вообще устранить из картины мира разум-
ный момент ее творения, убрать формальную и целевую
причину как излишний довесок, показать их частными
случаями причины действующей: <Кроме действующей и
материальной причины метафизики признают еще две
причины, а именно сущность вещи (которую некоторые
называют формальной причиной) и цель, или конечную причи-

°" Э.И.'. А Спинозу-то и забыл. А у того альтернатива снята. Не <душа
и тело>, а разумное существо - его исходный пункт. Разумное в постоян-
ной возможности, а не актуально...
И его трактовка теологию никак не устраивала...

90

ну. На деле же обе они являются действующими причина-
ми... О целевой причине речь может идти только тогда, когда
имеют в виду те вещи, которые обладают чувствами и во-
лей. Однако и у них, как мы покажем позже, конечная
причина есть не что иное, как действующая причина> (31,
т. 1, с.160).

Таким образом, традиционная парность господствую-
щего и рабствующего, слова и дела исчезает, а на смену ей
приходит парность активного и пассивного, действующего
и испытывающего воздействие, то есть из сферы управле-
ния, где античность располагала основное противоречие
своей эпохи - раба и господина, объединяемых, по Арис-
тотелю, <общностью интересов>, - новое время переходит
в сферу взаимодействия, именно здесь располагает свою
противоположность активного и пассивного, оговаривая
лишь как частный и не имеющий принципиального значе-
ния случай, что активное в некоторых своих разновиднос-
тях может быть и разумно активным, может совершать
выбор, активно стремиться к цели, и тогда активное стано-
вится <субъектом>. Но каким бы свободным и разумным
ни оказался субъект, проявлять свою субъективность он
способен только в сфере взаимодействия, где он действую-
щая причина среди действующих причин, и как таковая
подчинен универсальным законам контактного взаимодей-
ствия.

Эти универсальные слепые законы взаимодействия из-
лагаются Гоббсом, во-первых, как законы наличной дея-
тельности, где они суть <полная причина>, а, во-вторых, -
как законы любой возможной будущей деятельности, при-
чем и те и другие совпадают: <Слово причина подразумева-
ет прошлое, а слово потенция - будущее. Поэтому возмож-
ность действующего и подвергающегося воздействию тел в
их совокупности, которую можно было бы назвать целос-
тной или полной потенцией, есть то же самое, что целос-
тная причина, ибо и то и другое есть сумма всех акциден-
ций, наличность которых необходима в обоих телах для
того, чтобы действие наступило> (31, т. 1, с. 157).

Смысл этого подхода состоит в том, что выбор в приро-
де считается теперь снятым не через разумную деятель-
ность, а автоматически через контакт тел, обладающих
избирательностью, <акциденциями>, <свойствами>. Что это
значит для теологии, прекрасно понимал уже Кант: <Так
как под понятием бога принято разуметь не слепо действу-
ющую вечную природу как корень вещей, а высшую сущ-
ность, которая должна быть творцом вещей посредством
рассудка и свободы, и так как только это понятие интере-
сует нас, то, строго говоря, можно утверждать, что деисты
отвергают всякую веру в бога и признают лишь первосущ-
ность или высшую причину> (32, т. 3, ст. 545). Человечес-
кую сторону дела в системе гоббсовых постулатов Маркс и
Энгельс определяют так: <Материализм становится враж-
дебным человеку. Чтобы преодолеть враждебный человеку
бесплотный дух в его собственной области, материализму
приходится самому умертвить свою плоть и сделаться аске-
том. Он выступает как рассудочное существо, но зато с бес-
пощадной последовательностью развивает все выводы рас-
судка> (24, т. 2, с. 143).

Этот замеченный Кантом и, в несколько ином плане,
Марксом и Энгельсом сдвиг к автоматизации концепта
природы, процесс нарастания в нем аскетизма, враждеб-
ности к человеку и ставит, собственно, основную пробле-
му парности современных психологических установок и,
соответственно, парности ценностных критериев в оценке
происходящего. Разработанный Гоббсом концепт приро-
ды как области слепого самодвижения тел, в которой вы-
бор снимается автоматически и определен лишь динами-
ческими свойствами тел, есть, безусловно, научный кон-
цепт природы, изгоняющий из природы мышление - ак-
тивную для античности и христианства формообразующую
силу. Подчеркивая подобие полной причины и полной
потенции, этот концепт природы есть вместе с тем и канон
науки: сумма априорных правил, которая может быть предъ-
явлена и действительно предъявляется любому наперед
заданному продукту науки, берется ли он в форме гипоте-
зы, эксперимента или подтвержденного экспериментом на-
личного научного знания. С этой точки зрения теория со-
ответствия полных причин и полных потенций есть эк-
страполяция обобщенных структур наличного опыта, на-
личной репродукции, на весь возможный опыт и всю воз-
можную репродукцию. И наконец, гоббсов концепт при-
роды носит явно <закосмический> характер, водораздел в
нем сдвинут с отношения социального, каким он дан в
противоречиях античности и христианства: слово-дело,
господин-раб, повелитель-исполнитель, на отношение за-
социальное, независимое ни от человека, ни от человечес-
тва, на безразличное к человеку и человечеству отношение
взаимодействующих тел, где и человек и человечество лишь
тела и силы среди тел и сил природы.

На этом последнем обстоятельстве следует остановить-
ся особо. Если в античном космосе и христианском миро-
порадке рабство и природа, материя сливались в неразли-
чимый комплекс, и с точки зрения божественной сотво-
ренности или вечной стабильности социально-космичес-
ких отношений человек в его социальных функциях, жи-
вотные и растения - в биологических, вещи - в <неоду-
шевленных> ничем не отличались друг от друга, то теперь
мир получил более сложное <трехчленное> строение, в
котором первая пара социальных отношений: (слово+дело),
(господин+раб), (повелитель+исполнитель) по смыслу и
объему совпадает с античным космосом и христианским
миропорядком, но в то же время она противопоставлена
группе несоциальных, засоциальных отношений: природе,
объекту. Иными словами, если платоновский демиург, в
едином акте раз и навсегда определяя структуру мира, ока-
зался на этот период в уникальной ситуации, когда <все
видимое> перед его глазами <не в покойном состоянии
находилось, а в движении - притом в движении нестрой-
ном, беспорядочном...> (Тимей, 30 А), то мы теперь посто-
янно себя обнаруживаем в этой уникальной ситуации, жела-
ем того или нет, так или иначе <космизируем> мир, то есть
с большим или меньшим успехом нам приходится осваи-
вать божественную профессию приведения беспорядка к
порядку. Здесь-то вот и зарыта собака, здесь спрятаны концы
всех сомнений, опасений, недоразумений, непониманий.

В нашей европейской линии развития человек уже ос-
воил много профессий, превратил их в личные навыки.
<Среднестатистическая> европейская фигура есть образ
человека грамотного (то есть писаря), обладающего поли-
тическими правами и навыками (то есть царя), имеющего
военную подготовку (то есть воина), а также и специаль-
ность - способность исполнять тот или иной круг соци-
альных должностей в наличном штатном расписании сво-
его общества. Кроме того, динамика обновления заставила
человека усвоить навык <запаса социальности> или спо-
собность к должностной миграции: опираясь на избыток
образования, европеец способен покидать гибнущие до-
лжности и переходить на устойчивые, удерживаясь тем
самым в структуре социальности при быстром обновлении
штатного расписания общества. Это очень много и это
огромное завоевание европейского очага культуры. Но вот
<божественная> профессия творения мира, построения
разумного космоса из неразумного и хаотического матери-
ала полных причин, остается пока за пределами личных
навыков человека.



8. Ни бог, ни царь и ни герой...

Постижима ли эта <божественная> профессия творения
мира, допускает ли она истолкование в терминах земной
социальной профессии, возможно ли ее перевести в лич-
ный навык человека? Чтобы попытаться ответить на эти
вопросы, требуется хотя бы беглое знакомство с новым
миром, с его конфигурацией, возможностями, конфликта-
ми, внутренней динамикой.

Если представить себе современную социальность в тер-
минах астрономии как некую область организации^ - <ту-
манность> со свойствами <антимира>, где энтропия удер-
живается деятельностью людей на низком уровне или даже
падает, тогда как в окружении все идет наоборот к дезор-
ганизации, то первое, подлежащее анализу, состоит в том,
что эта <туманность> крайне неоднородна. В нее входят
три более или менее четко очерченных мира: слаборазви-
тые и развивающиеся страны; развитые страны капитализ-
ма; развитые страны социализма. Между этими мирами
социальной ойкумены без труда фиксируется отношение
<удаления>, <разбегания>. Все они, похоже, движутся по
единому пути, но с разными скоростями, а главное, - с
разными ускорениями.

Наиболее инертен мир слаборазвитых и развивающихся
стран, в котором сегодня связана деятельность более двух
третей населения земли. Если взять за основу экономичес-
кие показатели вроде дохода на душу населения, то до
самого последнего времени они в этом мире оставались
постоянными на протяжении многих столетий или даже
имели тенденцию к снижению в условиях колониализма.
С точки зрения обновления это мир стабильной репродук-
ции, мир вечной профессионально-кастовой гармонии и
неизменного порядка, для которого характерны соответ-

^ Э.И.: Можно в <терминах> биологии. Получится Богданов или
Кестлер. Можно в терминах химии. Все можно. Даже в терминах игры в
покер. А почему не в терминах социальной науки, не в терминах Маркса?

94

ствующие профессионально мировоззренческие формы вро-
де Олимпа греков: в основе стабильности лежат <вечножи-
вые> специализированные профессионально-наследствен-
ные навыки, связанные в мифе с именем бога, а различные
по профессии боги образуют целостную систему кровно-
родственных связей. В этом мире почти не возникает пра-
вовых отношений равенства по той или иной социальной
функции, и стабильность поддерживается многовековым
обычаем, а не законом.

Страны этого мира переживают сейчас эпоху радикаль-
ных сдвигов и революций, направленных на снижение
инерционности как в сфере репродукции (индустриализа-
ция), так и в сфере обновления (культурная революция,
строительство образования и науки), причем процесс этот
оказывается крайне сложным даже в тех немногих случаях,
когда стране удалось оказаться вне сферы колониализма.
Дарт и Прадхан пишут на <чистом> примере Непала об
общих проблемах строительства образования и культуры:
<Начиная с первых миссионерских школ и в течение всего
периода колониальных школ направление, а часто и наме-
рение западного образования подчинялись идее того, что
<первобытные> или <отсталые> цивлизации должны быть
заменены более современными и <лучшими>. Такой под-
ход продолжает существовать и сегодня, хотя за ним нет
уже такой силы как колониализм, причем особенно сильно
этот подход проявляется в преподавании науки, поскольку
наука воспринимается как действительно уникальное и
неповторимое произведение западного мира. В действи-
тельности же цель образования, идет ли речь о Непале или
вообще об Азии, состоит вовсе не в том, чтобы уничтожить
какую-то цивилизацию или даже какую-то систему идей,
чтобы полностью заменить их чем-то, что считается лучше.
Двигаясь в этом направлении или с этим скрытым намере-
нием, мы создаем ненужные осложнения на пути образо-
вания. Имплицитно содержащийся в такой практике под-
ход <либо-либо>, ведущий к прямому противопоставлению
между традиционным мировоззрением и современным
предельно чуждым ему отношением к знанию, создает кон-
фликтную ситуацию как в голове изучающего, так и между
ним и старшим поколением той же социальной группы...
Мы сознаем то очевидное противоречие, которое имеется
в нашем предложении. Если введение науки должно со-
провождаться значительными социальными и культурны-
ми сдвигами, то правомерно ли игнорировать эту сторону
при подготовке детей к изучению науки? Мы считаем, что
правомерно. Конечно, какой-то тип аккомодации между
научной революцией и непальской культурой должен быть
достигнут и будет в свое время достигнут, если наука вооб-
ще здесь привьется. Но это сложная проблема, которая
должна решаться так же постепенно в восточных культу-
рах, как она решалась на Западе. Опыт свидетельствует,
что такая аккомодация вряд ли достижима с помощью
простой замены одной культуры другой, и во всяком слу-
чае не в школьные годы, когда ребенок погружен в интел-
лектуальное и физическое окружение деревни. И для ре-
бенка и для деревни важно, чтобы он оставался в мире с
этим окружением> (II, р. 655). Если учесть, что в Европе
этот процесс преобразования, если считать от Одиссея,
потребовал более 3000 лет, то предлагаемая авторами пер-
спектива постепенного решения проблемы вряд ли может
считаться обнадеживающей.

Страны <развитого> мира возникли, если судить по эко-
номическим показателям, совсем недавно: триста-двести
лет тому назад. С этого времени здесь прослеживаются
экспоненты, указывающие на наличие в социальных струк-
турах внутренних ускорений. Если триста лет тому назад
наша планета была в экономическом отношении более или
менее однородной и уровень жизни в Европе, например,
даже уступал уровню жизни в странах востока, то за пос-
ледние двести-триста лет он растет в едином темпе: наци-
ональные доходы удваиваются каждые 20-25 лет, так что к
настоящему времени разрыв в экономических показателях
между стабильным и развитым миром оказывается весьма
значительным: среднегодовой доход на душу населения в
развитом мире составляет 17000 долл., тогда как в стабиль-
ном только 110 долл. (10, р. 959). Этот разрыв увеличивает-
ся и в относительном и в абсолютном значениях, так что
впечатление приближения, подхода, которое мы испыты-
ваем, употребляя термин <развивающаяся страна>, всего
лишь лингвистическая иллюзия, связанная с восприятием
<развитости> как состояния, чем она вовсе не является:
<развитые> страны развиваются в более высоком темпе,
чем <развивающиеся>. Нет смысла объяснять, насколько
опасно наличие этого растущего разрыва в нашем неспо-
койном мире.
Все страны развитого мира, будь они капиталистичес-
кими или социалистическими, объединяет нестабильность
репродукции, <индустриальная> ее фаза или <технологи-
ческая смертность>. Смысл этого явления состоит в том,
что, если в стабильном обществе распределение совокуп-
ной общественной потребности в систему навыков носит
фиксированный характер прямой или <натуральной> свя-
зи, то в нестабильном обществе продукт отделен от потре-
бителя посредующим звеном сравнения в том или ином
универсальном эквиваленте, что, с одной стороны, регули-
рует объем деятельности по производству того или иного
продукта в зависимости от спроса и удерживает всю систе-
му репродукции целостной в изменениях, а с другой, -
ставит все наличные навыки, связанные с любой специа-
лизированной отраслью спроса, в положение соревновате-
лей за наиболее низкое значение всех видов затрат на про-
изводство единицы продукта.В этом соревновании за ис-
полнение обязанностей в социальной репродукции выжи-
вают лишь те навыки, в которых затраты на единицу про-
дукции меньше, и репродукция приобретает свойства из-
бирательности примерно того же смысла, какой мы вкла-
дываем в понятие <среды>, <естественного отбора>, пыта-
ясь понять биологическую эволюцию через индивидуаль-
ную изменчивость (мутацию), смертность и селекцию в
борьбе за существование.

Селекция на удешевление продукта через избиратель-
ное потребление - характерная черта всех <развитых> ри-
туалов. Она, собственно, и объясняет появление у обществ
<развитого> мира новой социальной потребности - пот-
ребности в обновлении-оптимизации, ради удовлетворе-
ния которой здесь складываются специальные институты
вроде системы безадресного общения (публикация), на-
уки, массовой коммуникации и т.п., аналога которым нет
в стабильном мире.

Важно отметить, и это также является общей чертой
стран <развитого> мира, что речь по существу идет о скла-
дывании двух новых типов социально-полезной деятель-
ности. Один тип, и его мы рассмотрели достаточно под-
робно, связан с деятельностью по обновлению программ
репродукции. Это наука во всем ее объеме, институт об-
новления социально-полезных навыков за счет изготовле-
ния новых программ деятельности, способных успешно
соревноваться с существующими. Второй тип, его мы поч-
ти не касались, связан с изменением самого человека, его
психологических установок, ценностей, способов удовлет-
ворения, что, похоже, обнимает множество специализиро-
ванных видов деятельности от рекламы новых продуктов
до самых тонких видов искусства. Сюда входит все то, что
обращено к человеку, предполагает его в качестве пассив-
ного, главным образом, соучастника: слушателя, читателя,
зрителя, а также и ставит себе целью то или иное воздей-
ствие на человека. Нетрудно понять, что когда мы говорим
о <божественном> навыке творения мира и об усвоении
этого навыка человеком, то обрашдться с этой задачей к
науке - напрасный труд, она человеком не занимается^.
Адрес здесь ясен: искусство, средства массовой коммуни-
кации, пропаганда.

И, наконец, прежде чем перейти к конкретному анали-
зу трудностей <божественного> навыка приводить все к
порядку из беспорядка, нам нужно остановиться на поя-
вившемся совсем недавно расколе в <развитом> мире на
лагерь социализма и лагерь капитализма. То, что социа-
листическая система имеет в обновлении серьезные пре-
имущества, - факт общеизвестный: темпы изменений здесь
выше, чем в странах капитализма. Достаточно напомнить,
что тот путь, который англичане проделали за 300 лет, аме-
риканцы за 150, японцы за 70, нам удалось пройти за 30-35
лет, и если, скажем, средний темп удвоения объема науч-
ной деятельности составлял в Западной Европе 15 лет, в
США - 10, то у нас параметры науки удваиваются каждые
7-8 лет^.

Но это только одна сторона дела. Куда более важно
другое обстоятельство: соревнование систем. Это явление
было известно и раньше, поскольку нет <развитой> соци-
альности вообще, а есть развитая социальность, распреде-
ленная в рамки национальных государств, способных кон-
курировать как целостности и входить в процессе конку-
ренции в целый спектр <соседских> отношений друг к дру-
гу. Но до появления стран социализма эта конкуренция,
хотя ей не были чужды <силовые> решения вроде мировых
войн, была все же <мягче>: направлялась в основном эко-

"" Э.И.: К какой науке - к английской <сайенс>? К естественным?
Каким <человеком>? Индивидуумом? Или человеком в смысле Маркса?
В последнем случае это не верно. Везде у тебя перед глазами англосаксон-
ская <сайенс>, которую ты отождествил с <европейским способом мыс-
ли>. А разве это так?

^ Э.И. <Я б даже ямбом подсюсюкнул, чтоб только быть приятней
Вам>...? Не надо бы подсюсюкивать, Миша.

98

номическими, а не политическими ориентирами. Теперь
положение изменилось. Продолжая осуществляться в фор-
мах национальной государственности, соревнование сис-
тем все более приобретает характер научно-технической
гонки, стремления к приоритету во всем и прежде всего в
обновлении репродукции, поскольку именно от состояния
репродукции производно все остальное: сила и престиж
государства, его авторитет и его вклад в строительство об-
щечеловеческого <космоса>. Лидер гонки задает и темп, и
общее направление и ближайшие ориентиры. Не будь со-
ревнования систем и научно-технической гонки, совре-
менный мир вряд ли рвался бы так к звездам, в космос, в
миры иные, вряд ли бы так страдал от того, что Дж. Бернал
называет <комплексом строительства пирамид>.

И здесь, опять-таки^, преимущества социализма в об-
новлении очевидны: в нем меньше передаточных инстанций,
отделяющих личный интерес от общественного, и, следова-
тельно, меньше потерь^, связанных с различного рода ис-
кусственными помехами, с помощью которых частный ин-
терес и частная собственность паразитируют на основном
цикле производства, потребления, обновления. Но это те-
оретические преимущества, а любые теоретические пре-
имущества сродни природным ресурсам: их мало иметь,
нужно еще желать и уметь их разрабатывать. И если по
части преимуществ-ресурсов все у нас благополучно, то
многое в методах их разработки отдает у нас дилетантст-
вом, субъективным желанием делать хорошо, не вдаваясь в
детали, то есть тем, что Маркс любил называть <деятель-
ным невежеством>.

Если мы утвердимся наточке зрения человека, который
решил бы вдруг быть ответственным за все происходящее,
то есть занял бы позицию платоновского демиурга и про-
никся твердым намерением без чувства зависти, а един-
ственно блага ради привести весь этот хаос деятельностей
в наилучший порядок, то мы сразу же вынуждены будем
формулировать задачу и присматриваться к тому, как эта
задача представлялась платоновскому демиургу и почему
теперь она выглядит несколько иначе. Это полезно сделать
прежде всего потому, что многие наши теоретики и прак-
тики социального строительства по существу говорят и

" Э.И.: Опять?
^ Э.И.: Ты считал?

99

мыслят платоновской прозой, хотя, подобно гражданину
Журдену, и не сознают этого.

В чем состояла позиция платоновского Журдена? Во-
первых, ему был дан некоторый конечный хаос <всех ве-
щей>, <всего видимого>, что было только естественно в
условиях стабильности. Конечность хаоса делала разовым,
актовым характер всего предприятия: стоило один раз упо-
рядочить этот хаос, и задача была раз и навсегда решена -
установленный в этом акте порядок мог держаться сколько
угодно долго, так как в поле зрения демиурга не было сил,
способных воспроизвести хаос и беспорядок. А если бы
такие силы он видел, то демиургу пришлось бы, очевидно,
тем или иным способом их <прекратить>, уничтожить как
источник зла. Судя по <Тимею>, демиург не видит таких
источников, но вот сам Платон в <Государстве> их видит,
поэтому из его идеальной социальности изгоняются все
возмутители спокойствия, прежде всего софисты и поэты.

Второе условие решения задачи есть для платоновского
Журдена проблема <образца>, <с кого лепить порядок>, то
есть нечто до крайности напоминающее проблему <по-
ложительного литературного героя>. Здесь, с точки зрения
XX в., Платон не очень оригинален: Двигаясь в иерархии
образцов от смертного к бессмертному и вечному, от менее
совершенного к более совершенному, демиург в конце
концов обнаруживает, что именно он и есть самое совер-
шенное существо и что, следовательно, лепить следует с
самого себя, то есть мерять порядок на свой собственный
аршин, поскольку ничего лучшего выдумать невозможно.
Но у Платона все-таки видно рассуждение, видна осве-
домленность в том, что здесь есть какая-то проблема, тогда
как для наших космогонических деятелей более характер-
на <удивленная> позиция щедринского героя: <Одет в во-
енного покроя сюртук, застегнутый на все пуговицы, и
держит в правой руке сочиненный Бородавкиным <Устав о
неуклонном сечении>, но, повидимому, не читает его, а
как бы удивляется, что могут существовать на свете люди,
которые даже эту неуклонность считают нужным обеспе-
чивать какими-то уставами> (6, с. 80)^.

^ Э.И. Согласен с тобою, что наследие <европейского> = буржуазного
= идеалистического <по слову> = способа мысли - это то, что нас губит.
Вот и надо быть предельно точным в адресе - это буржуазность, а не
<европеизм>. Ибо европеизм не только <буржуазность>, а и ее разумное -
марксово - отрицание. А последнее подготовлено Спинозой, Фихте, Ге-

100

В наше время условия задачи выглядят куда более слож-
ными. Тот хаос, упорядочить который стремился плато-
новский демиург, представлен сегодня продуктом чистой
науки, той сферой <полных причин>, где выбор снимается
автоматически, без участия человека и независимо от него.
Это - надежная глина, из которой можно с гарантией на
успех лепить новые навыки, программы, машины. В до-
ступном для нас <обозримом> виде этот хаос представлен
массивом научных публикаций, в котором содержится се-
годня по разным оценкам от 10 до 15 млн публикаций. Не
каждая публикация содержит описание <полной причи-
ны>, но в массиве действует запрет на плагиат, и значи-
тельная часть публикаций такое описание содержит. Когда
счет идет на миллионы, не так уж важно, какой именно
процент публикаций содержателен, гораздо важнее то, что
массив публикаций растет экспоненциально с периодом
удвоения в 10-15 лет. Ежегодно его пополняют 300-500
тысяч статей, монографий, книг.

Иными словами, хаос воспроизводится, и чтобы судить
о нашей способности приводить его в порядок, приходит-
ся сразу же задумываться о том, сколько времени требуется
для акта выбора и реализации выбранного. Возникает про-
блема так называемых <лагов> - задержек, возникающих
на всем пути движения научного знания в репродукцию.
Мы не берем пока предпубликационный период (гипоте-
за-эксперимент-рукопись-публикация), там свои заботы, а
для нас внешние границы <всего видимого> представлены
массивом публикации, тем, что опубликовано, а дальше,
выражаясь языком Прайса, лежит <мир открытий> или, в
терминах Канта, <вещь в себе> - неисчерпаемый источник
предметности^ для умножения наших отношений к миру
- <вещей для нас>. Для простоты не будем выходить за

*- гелем и другими, коих ты, как и Бородай не знаешь и не желаешь знать.
В них ты видишь только буржуазность под названием <европеизма>. Маркс
и Ленин видели в них как раз разумное (а не анархистски-пиратское)
отрицание (самоотрицание) буржуазности. А ты не видишь.Еще точнее:
нас губит не европеизм, а недостаток в нем, в положительных результатах
буржуазной культуры (грамотность, навыки демократизма и т.д.) - ср.
Ленин.(Ю.М. Бородай, р. 1934, -современный отечественный философ,
сотрудник Института философии РАН. В 1966 г. была издана его книга
<Воображение и теория познания (Критический очерк кантовского уче-
ния о продуктивной способности воображения)> горячо обсуждавшаяся
философами. - С.Н.).
^ Э.И.-. А это далеко не то же самое.

101

пределы этих <вещей для нас>, то есть за пределы уже
обнаруженных наукой и представленных в социально-до-
ступной форме публикации <полных причин> Гоббса.

Ставить вопрос о времени полной актуализации всех
социально-полезных потенций архива науки не имеет, ви-
димо, смысла. Этот процесс требует изобретательности,
широкого кругозора, <отщеплен ности>, умения видеть при-
мелькавшееся в неожиданном и новом свете, что во мно-
гом ставит его в зависимость от случая. По той сумме ис-
следований, которые проведены в настоящее время по <ла-
гам>, можно сделать вывод, что процесс утилизации зало-
женных в архиве потенций идет довольно медленно и крайне
неравномерно. Так, между экспериментальным подтвер-
ждением атомного распада (1939 г.) и взрывом первой атом-
ной бомбы (1945) прошло всего пять лет, но чтобы создать
бомбу, пришлось порыться в архиве науки и обнаружить
закон газовой диффузии, открытый Грэхемом в 1829 г., то
есть за 1 10 лет до открытия атомного распада; без исполь-
зования этой <полной причины> уран-235 не удалось бы
выделить из смеси. И так обстоит дело с большинством
очередных чудес науки и техники: теоретически они воз-
можны значительно раньше их практического осуществле-
ния^. Во всем находятся свои <законы газовой диффу-
зии>, которые лежат пока в пыли архива науки.

В среднем переход с уровня публикации на уровень тех-
нического приложения (чертеж) совершается в 10-20 лет,
да сам процесс внедрения - проектирование заводов, их
строительство отнимает еще около 10 лет. Таким образом,
сняв в архиве выбор и завершив лет через 20-30 акт творе-
ния нового мира, современный демиург обнаружил бы,
что за время его деятельности архив вырос в три-четыре
раза, и что все теперь нужно начинать сначала, учитывая и
то, что было раньше, и то, что теперь оказывается в нали-
чии. Это не какая-нибудь там гипотетическая ситуация,
далекая от реального положения дел. По данным амери-
канской статистики конструкторские бюро уже сегодня,
приступая к разработке новых типов машин, вынуждены
учитывать лаг - время разработки, и если это время со-
ставляет три-четыре года, вводить до 30% неопределен-

^ Э.И. Они, стало быть. <возможны> уже в таблице умножения, уже
в простой азбуке. Без последней они невозможны тоже... В чем же муд-
рость?

102

ности, то есть сознательно вести разработку таким обра-
зом, чтобы на последних стадиях была возможность пере-
смотреть около трети решений.

В этой первой группе условий разрешимости <божес-
твенной> задачи приведения хаоса к порядку новый деми-
ург оказывается в обескураживающей ситуации. Не говоря
уже об отсутствии сил, способных реализовать снятый им
под собственную ответственность выбор, у него нет и тео-
ретической возможности удержать в голове это миллион-
ное разнообразие <полных причин>, перебрать и оценить
миллиарды всевозможных комбинаций-программ, каждая
из которых заведомо будет <работать>, но получит право на
существование и внедрение в репродукцию только в том
случае, если она <лучше> наличных программ с точки зре-
ния экономичности и множества второстепенных, но важ-
ных факторов вроде инерции спроса, когда вот даже заме-
нить спички более экономичными зажигалками или брит-
вы электробритвами не так-то просто: трудно люди расста-
ются с привычками и заводят новые.

Воспитанные на традициях античной и христианской
классики люди с их неистребимым уважением к примату
слова и порядка над делом и беспорядком, а таких людей
большинство, особенно в сфере приложения (на одного
ученого - возмутителя спокойствия приходится три инже-
нера-строителя порядка), основные надежды связывают с
<организацией>, <упорядочением> научной деятельности.

Понять генезис подобных идей и явную их принадлеж-
ность к концепту христианского стабильного миропорядка
- вещь несложная^. Демиург Платона, да и сам Платон,
поступил бы в такой обстановке просто - закрыл бы науку
или же пошел по пути <Бравого нового мира>, то есть пре-
вратил бы науку из средства социального обновления в
икону социального поклонения. Совершить такую акцию
нетрудно, достаточно, например, закрыть университеты или
не давать ученым бумаги для публикаций, или установить
достаточно надежные публикационные фильтры с мно-
гократными обсуждениями, рецензиями, исправлени-
ями, редакциями, с тем чтобы создать в пределах самой
науки эффект <самоторможения> или, попросту говоря,

^ Э.И.'. И дешевая тоже - поскольку поверхностная.

___103

эффект самоуничтожения^. Ведущая идея такой научной
политики, которая, к сожалению, имеет и адептов и даже
теоретиков, сродни той, которая была положена нациста-
ми в организацию майданеков и освенцимов, а Мао - в
организацию <Великой культурной революции>: направить
жизненные или творческие силы в такой механизм орга-
низационных связей, где эти силы сами крутили бы с ми-
нимальным вмешательством извне мясорубку самоуничто-
жения. Что в одних случаях летят головы, а в других -
идеи, принципиального значения не имеет: ученый, кото-
рый всю жизнь и весь свой талант растратил на обсужде-
ния, исправления и дополнения, такой же научный труп,
как жертва лагеря - просто труп, а жертва культурной
революции - труп политический.

Нужно сказать, что этот <античный> ход в научной по-
литике, следы которого явно представлены сегодня в орга-
низационной структуре <большой науки>, не есть нечто
сознательно используемое для подавления научной дея-
тельности. Объективно-то перед нами картина подавле-
ния: с конца 30-х гг., когда и у нас и за рубежом получили
развитие крупные научные учреждения типа научно-ис-
следовательских институтов, наблюдается типичное для
<большой науки> падение производительности научного
труда: она уменьшается вдвое каждые 10-15 лет или, что то
же, стоимость затрат на единицу научного продукта воз-
растает вдвое за тот же период. Падение производитель-
ности сопровождается ростом <лагов> на всех этапах дви-
жения научного знания. Лаг между завершением работы
над рукописью и ее публикацией за последние 30 лет уве-
личился более, чем втрое, и составляет сегодня по акаде-
мическим изданиям 2-2,5 года. Соответствующее замедле-
ние темпов наблюдается во всех звеньях и процессах на-
уки. Увеличение лага на участке рукопись-публикация,
например, непосредственно сказывается на темпах теоре-
тического ценообразования: ценность научного вклада воз-
никает, во-первых, после публикации, а во-вторых, - в
процессе использования этого опубликованного вклада, что
выражается в накоплении ссылок на данную публикацию в
других работах. Чем больше лаг, тем, естественно, медлен-

^ Э.И.: <Античность> и <европеизм> в этом виноваты? Или буржуаз-
ность( (в стадии самоотрицания?) (В стадии простого отрицания? - той
же частной собственности, только со знаком минус? - <казарменного
коммунизма>)?

104

нее идет и процесс теоретического ценообразования и
многое другое.

Если рост стоимости единицы научного продукта и на-
ходит еще какое-то, не очень убедительное, объяснение
через рост стоимости экспериментального оборудования,
то уж разрастание лагов никакими объективными причи-
нами объяснить невозможно. И все же попытка объяснить
их через субъективную злонамеренность современных де-
миургов менее всего описывала бы существо дела. Гораздо
более убедительной представляется гипотеза П.Фридмана:
<Рассмотрим коллективное научное исследование в его
современной форме. Прежде всего бросается в глаза, что
существует несколько типов коллективов, а затем уже и то,
что все эти типы появились не по требованию самих уче-
ных, а по требованию их патронов или представителей
патронов, то есть правительственных чиновников, дель-
цов, предпринимателей и вообще джентльменов, которые
не являются сами учеными, но считают, что они лучше
ученых понимают, как именно должно быть организовано
научное исследование... Отношение патронов, ответствен-
ных за нововведение, понятно: они видят, что сотня рабо-
чих на обувной фабрике может произвести не в сто, а в
тысячу раз больше, чем один сапожник, и что это верно
для всего производства от газет до сосисок> (15, р. 129).

Иными словами, речь идет не о сознательных попытках
подавить науку, а о переносе на творчество норм репро-
дукции, то есть попытках решать проблемы нестабильнос-
ти теми методами, которые имеют силу и доказали свою
действенность для стабильных условий - методами плато-
новского демиурга^. И результат получается соответствен-
ный: субъективно безупречные усилия организовать и упо-
рядочить науку <для ее же пользы> приводят не к повыше-
нию, а к падению производительности научного труда.
Статистика показывает, что стоимость расходов на едини-
цу научного продукта возрастает пропорционально четвер-
той степени от числа участников исследования (33, с. 252).
Этот результат можно истолковать и таким способом, что

^ Э.И.: Ерунда это. Не <репродукции>, а известной исторически кон-
кретной формы этой <репродукции> - товарно-капиталистической формы
производства (воспроизводства) материальной и духовной жизни людей.
(Притом на ее последней стадии - стадии самоотрицания). Ты же своей
фразеологией превращаешь ее в вечный неисторический феномен - во врага
<творчества> (тоже <вообще>).

__105

вероятность открытия, если оно вообще может быть сдела-
но на данном направлении исследований, растет пропор-
ционально корню четвертой степени от числа участников
исследования, то есть, например, там, где работает один
<неорганизованный> ученый, если он, конечно, на пра-
вильном пути, сотня ученых могла бы выполнить работу и
получить соответствующие результаты втрое быстрее.

В таком истолковании понятным становится увлечение
громоздкими организационными формами <манхэттенско-
го> типа: иногда, по случаю войны, например, выигрыш во
времени может оказаться решающим аргументом в науч-
ной политике. Но возникающая в рамках соревнования
систем научно-техническая гонка - не бег на спринтерс-
кие дистанции. Здесь нет финишной ленточки, разорвав
которую можно и свалиться с чувством победителя. И тот
усиленный организационный допинг, которому подверга-
ется сегодня наука, может кончиться весьма плачевно.

По существу наука сегодня работает не тем привычным
для нее методом индивидуального вклада, которым рабо-
тают, например, в литературе, а методом <субботника>,
коллективного, массированного наскока на проблему, где
с неизбежностью появляется репродуктивная связь и соот-
ветствующий <божественный> подход к ее решению, улуч-
шению. Это прекрасно видят крупные ученые. ПЛ.Капица,
например, объясняет положение в науке в терминах <дру-
гих областей творчества>, через театр и кино: <Некогда
театр состоял только из труппы актеров, и режиссер был
незаметной фигурой. Теперь же, особенно с развитием кино,
в котором участвуют тысячи и десятки тысяч актеров, глав-
ная роль, определяющая успех постановки, перешла к ре-
жиссерам. При большой коллективной работе режиссер
стал теперь необходим также и в науке. Какие требования
мы ставим перед ним? Главное требование то, что его роль
должна быть творческой, а не чисто административной.
Он должен понимать смысл и цель решений научной рабо-
ты и должен правильно оценивать творческие возможнос-
ти исполнителей, распределять роли по талантливости и
так целесообразно расставить силы, чтобы все стороны
решаемой проблемы развивались гармонично> (34, с. 109).

Здесь сразу возникает два вопроса. Первый связан с
самой природой научного творчества, и сформулировать
его можно так: существует ли кроме индивидуального твор-
чества, основанного на способности человеческой головы
<развязывать> традиционные сочетания идеи и <связывать>
их в новые сочетания, еще и другое - коллективное твор-
чество, основанное уже не на свойствах головы, а на свой-
ствах взаимодействия голов? Иными словами, если пере-
вести это на язык литературы, существует ли кроме тради-
ционного способа писать рассказы, повести, романы в оди-
ночестве еще и другой, <режиссерский> способ делать то
же самое? На память здесь сразу приходят братья Гонкуры,
Ильф и Петров, Бахнов и Костюковский. Но дальше тако-
го недлинного списка дело как-то не идет, и коллективное
творчество в литературе есть, похоже, странность, откло-
нение, отнюдь не правило, если не говорить о методе <ли-
тературного негра> или <литературного раба>, который,
видимо, не имеет прямого отношения к литературе, хотя
он наиболее полно подходил бы под режиссерский канон
организующе-творческой деятельности, нарисованный
Капицей. В науке положение сложнее, здесь соавторство
- не только пары, но и трех, четырех, пяти и т.д. научных
работников не исключение, а норма, особенно если речь
идет о <большой науке>: для режиссерского варианта сред-
няя мера соавторства 2,32 (16).

Соавторство доказывает, казалось бы, принципиальную
возможность делать одну и ту же работу в науке и одной
головой и многими головами сразу, но если всмотреться в
существо дела и, в частности, в механику падения произ-
водительности научного труда, то обнаруживается, что ста-
рый одноголовый способ в науке пока не отменен, а ново-
го многоголового способа творчества в науке пока не выду-
мано. В самом деле, когда речь идет о сапожниках, объеди-
нение которых на обувной фабрике дает столь блестящий
результат, то здесь сама возможность усиления конечного
эффекта, <складывания сил>, снижения затрат на единицу
продукта предполагает на правах необходимого условия
осведомленность, то есть ясную и четкую программу дейст-
вий, ориентированную на вполне определенный результат:
на сапоги, например, или на туфли, или на солдатские
башмаки. Зная эти определители, мы можем разбить про-
грамму на частные и упрощенные операции, поставить на
каждую операцию бывшего сапожника или даже машину,
резко повысить частоту репродукции в каждом частном
звене-<должности> и, благодаря этому, частоту репродук-
ции по общей программе.
Но так происходит, если мы знаем конечные определи-
гели. А если мы их не знаем? В этом втором случае, когда
мы не знаем, что у нас должно получаться на выходе, а
научное исследование никогда не знает этого (будь резуль-
таты научного исследования известны до исследования,
его незачем было бы проводить), мы, очевидно, лишены
возможности разбить неизвестную нам программу (она будет
известна как результат исследования) на известную сумму
частных операций, частных должностей. Если же мы на-
стаиваем на этом нашем праве, не зная конечного резуль-
тата, функционально определять должности, разбивать
неизвестную программу на известные частные операции,
то в применении к тем же сапожникам мы обязаны быть
готовыми получить типичную для науки <обувную фабри-
ку>, где каждый <исполняет должность>, не зная, в чем
именно она состоит, и где время от времени отдельным
сапожникам <приходит в голову> сработать что-нибудь
целиком самому, не полагаясь на помощь и взаимодейст-
вие других. Эти случаи возврата к старому способу и будут,
видимо, единственным продуктом обувной фабрики, если
на нее собраны и посажены на должности сапожники, от
которых скрыто, что именно они должны производить
сообща.

На научной <обувной фабрике> именно так и обстоит
дело. Известный уже <ширпотреб> - сапоги, туфли, баш-
маки - с порога отвергается на том основании, что все это
уже было, что повторяться в науке нельзя - действует
запрет на плагиат. Нужно что-то новое, что не было в
освоенном ассортименте, и никто не знает, что именно
нужно. Если это и режиссура, то режиссура без текста,
когда и актерам и режиссеру известны разве что имена
действующих лиц и, может быть, традиционный типаж:
инженю, первый любовник, комическая старуха и т.п. Пред-
полагается, что текст будет создан на ходу, общими усили-
ями, но поскольку таких вещей не бывает, кому-то прихо-
дится решать, где хорошо, где плохо, то всегда обнаружи-
вается одна голова, берущая на себя заботы о тексте, тогда
как другие головы переходят в режим простого исполне-
ния, дезактивируются в научном отношении, то есть с точ-
ки зрения творческой способности выступают несомнен-
ными кастратами. Вот здесь и возникает обидная статисти-
ка: сто обыкновенных сапожников на обычной обувной
фабрике делают в тысячу раз больше, чем сделал бы один
сапожник-кустарь, и производительность каждого повы-
шается в десять раз, тогда как сотни <научных> сапожни-
ков на научной обувной фабрике делают лишь в три раза
больше, чем сделал бы один ученый-кустарь, то есть про-
изводительность каждого научного работника снижается
на обувной фабрике до трех процентов от исходного <не-
организованного> значения.

Здесь и появляется второй вопрос: а что, собственно,
какой концепт творчества стоит за фигурой ученого-ре-
жиссера? Ошибиться здесь невозможно, это все тот же
всеведущий демиург платоно-христианского образца в од-
ной из своих ипостасей архитектора или драматурга, кото-
рый, действительно, понимает <смысл и цель> предпри-
ятия и, понимая это, то есть двигаясь от конечной опреде-
ленности завершенного продукта, способен <правильно
оценивать творческие возможности, распределять роли по
талантливости>, назначая Иктина, скажем, автором проек-
та Парфенона, а Фидия - ответственным за роспись фрон-
тонов. За всей этой деятельностью просвечивает все та же
древняя концепция <слово-дело>, <господин-раб>, которая
еще Аристотелем была представлена в развернутой форме
иерархии административного всезнания, где объем знания
прямо связан с положением должности, и тот, кто оказы-
вается на вершине должностной иерархии, оказывается в
силу своего положения и высшим авторитетом. Следуя этому
принципу административного всезнания, нам пришлось
бы утверждать, что У-Тан, занимая высшую на земле до-
лжность генерального секретаря ООН, есть вместе с тем и
высший на нашей планете источник мудрости, поэтому то,
что получают ценой огромных затрат и усилий в научном
исследовании, можно бы получать проще, запрашивая
высший авторитет о том, где и что лежит пока <в себе>, в
непознанном нами состоянии беспредметности.

Такое утверждение отдает очевидной дикостью, но имен-
но оно реализовано в <режиссерской схеме>: режиссер обя-
зан знать, чего он хочет: только признание результатов
исследования дает ему право <правильно оценить творчес-
кие возможности исполнителей, распределять роли по та-
лантливости и так целесообразно расставить силы, чтобы
все стороны решаемой проблемы развивались гармонич-
но>. Иными словами, прежде чем решать проблему кол-
лективно, режиссер-администратор должен ее решить ин-
дивидуально, и весь коллектив нужен ему только как <го-
ворящее орудие>, как один из видов экспериментального
оборудования. Тогда действительно возникает ситуация
мясорубки талантов, о которой хорошо пишет РЛ.М. Синг:
<Когда проскочившие университет счастливчики становятся
молодыми исследователями, их чаще всего превращают в
зубчатые колеса исследовательской машины патрона. Сам
по себе проект патрона может быть ценным и важным, но
разрабатывать его нужно сломя голову в конкурентной
борьбе с другими исследовательскими коллективами. От-
сюда односторонность и однобокость опыта, которые ста-
новятся уделом молодых исследователей, принимающих
участие в проекте> (35, с. 209).

Но даже в этой ситуации <научного рабства> нам нс
удалось бы обосновать право режиссера на предзнанис, не
вовлекая в рассуждение дурную бесконечность авторите-
тов, поскольку, если режиссер знает нечто, позволяющее
ему оценивать и расставлять по ролям подчиненные ему
головы, то тут же возникает вопрос об источнике этого
режиссерского знания, тот самый каверзный вопрос о <ста-
рых людях>, который сразу же выстраивает за головой ре-
жиссера бесконечный ряд авторитетных голов. И замкнуть
его можно лишь на всеавторитетнейшую, всеведущую, все-
благую и т.п. голову.

Таким образом, пытаясь разобраться в первой группе
проблем, связанных с божественной способностью приво-
дить все в порядок из беспорядка, мы обнаруживаем, что
проблема снятого выбора в принципе разрешима в услови-
ях репродукции, стабильности, устойчивости^. Она выгля-
дит неразрешимой в условиях творчества, нестабильности,
когда хаос воспроизводится, и то <все видимое>, которое
подлежит приведению к порядку, начинает расти бескон-
трольно. Задача вновь стала бы разрешимой, если бы уда-
лось остановить этот рост <всего видимого>. И остановить
рост можно, но тогда, сегодня во всяком случае, это значи-
ло бы выйти из научно-технической гонки, отказаться от
обновления или сузить его базу наличным научным знани-
ем. А это было бы возвращением к стабильности, то есть в
нашем мире соревнования двух систем - самоубийством
по методу засовывания палок в собственные колеса.

^ Э.И.: Та форма <репродукции>, о которой ты все время говоришь.
имеет своей базой рынок, - то есть мое, анархию частных интересов как
свой полюс. А ты про это все время забываешь. И эту - имманентную
противоположность (и предпосылку) - <репродукции> ты - совсем как
Прудон - выдвигаешь как противовес, как способ спасения...

110

Более того, пытаясь встать на точку зрения платоно-
христианского демируга, с тем чтобы взять на себя ответ-
ственность за все происходящее в мире, человек нашей
эпохи обнаруживает, что основная здесь трудность не в
том, чтобы <сравниться>, не в тщете гордыни человечес-
кой, а в том, что и сам демиург в этой позиции, сколько бы
мы ему ни приписывали прилагательных в превосходной
степени, оказывается фигурой несостоятельной. Вскрыва-
ется тайная тайн христианского миропорядка: сила бога в
авторитетном бездействии, он хорош для оправдания на-
личного порядка, но с ним абсолютно нечего делать в ус-
ловиях, когда на периферии порядка бушуют бури неста-
бильности и порядок все время приходится переиначивать.

Распевая зажигательную песню про бога, царя и героя,
человек с полной определенностью обнаруживает, что в
новых условиях ему действительно нечего ждать помощи
от авторитетных инстанций, каким бы статусом они ни
обладали. Но вместе с тем человек обнаруживает и другое
- свою явную неспособность ответственно контролиро-
вать обновление наличного миропорядка традиционными
методами. Перед ним много путей, но ни одного ответ-
ственного. Он может, например, пойти в науку, внести,
если повезет, свой BKJIIU в общечеловеческую копилку зна-
ний. Но он не может быть уверен в том, что с его вкладом
не произойдет чего-нибудь вроде истории с газовой диф-
фузией Грэхема, который в 1829 г. открыл <полную причи-
ну> уничтожения в 1945 г. Хиросимы и Нагасаки. Он мо-
жет пойти в прикладные науки и подарить человечеству
какую-нибудь замечательную машину, продукт собствен-
ной изобретательности. Но и здесь он не может ручаться,
что с его замечательным произведением не выкинут ка-
кой-нибудь злой шутки. Говорят ведь, что изобретатели
автофургона погибли в душегубке: их изобретение чуточку
усовершенствовали - провели выхлопную трубу в кузов. И
даже если он никуда не пойдет, не сделает ни вклада, ни
изобретения, всю жизнь проживет под сенью директив и
указаний, то и это не менее опасно: ничем он не гаранти-
рован от роли опасной игрушки в руках режиссера - тако-
го же, как он, человека, отличающегося лишь тем, что
режиссер не умеет или не дает себе труда задумываться о
своих правах быть режиссером.

Так или иначе, но перед человеком открыто множество
путей повлиять на ход истории, но пока он стоит в тради-
ционной платоно-христианской позиции порядка ради
порядка и определенности ради определенности, перед ним,
похоже, закрыты все пути к ответственности. Он попреж-
нему раб божий - раб буквы, порядка, авторитета, сло-
жившихся институтов, покольку свобода остается в пре-
жнем распределении: повелитель свободен от исполнения,
раб - от ответственности. Ответственность отчуждена в
иерархию вышестоящих авторитетов, то есть движется в ту
же дурную бесконечность, что и все другие субъективиро-
ванные прилагательные в превосходной степени. В том
<вменяемом> виде, в каком она была бы приложима к дей-
ствиям инвалида, ответственности в нашем мире вроде бы
и нет. И все же ответственность - явно не того сорта
сущность, которую наряду с всеведением, всесилием, вы-
сшим авторитетом можно признать реликтом стабильнос-
ти в нестабильном мире, убрать из механизма обновления.
Ответственность очевидным образом присутствует в этом
механизме как необходимость снимать выбор, предпочи-
тая одно другому, и нести груз последствий выбора.

В этом пункте мы и подходим к проблемам второго
круга - к системам селекции, критериям отбора и прочим
высоким материям, о которых принято говорить и писать
как о смысле жизни, о назначении человека и его сущнос-
ти. Античность и христианство решали эти проблемы до-
вольно просто: принцип добра и совершенства связывался
прямо с моментом творения мира, так что антично-хрис-
тианский космос был не только упорядоченным и вечным,
но и в высшей степени оптимизированным - приведен-
ным в наилучший порядок из всех возможных для него
порядков. Поскольку порядок этот не имел нужды в изме-
нении, то оценка его совершенства была во многом делом
личных предпочтений и вкусов. Оптимистам предоставля-
лось право восторгаться существующим, пессимистам -
скорбеть о потерянном рае, но порядок, как он есть, не
оставлял сомнений в своей прочности, так что оставалось
лишь различным образом интерпретировать мир, не заду-
мываясь над тем, чего в то время не было - над изменени-
ем миропорядка. Платон сообщает о демиурге, что тот дей-
ствовал без зависти, из лучших побуждений, от души, и
этого казалось вполне достаточным.

Лишь много позже начинает выясняться, что добрые
намерения, хотя и не пропадают даром - ими мостят до-
роги в ад, - служат все же довольно шаткой гарантией
полноценности результата. Инфляция добронамереннос-
ти, как мы уже говорили, сместила центр тяжести челове-
ческого доверия к разуму, к <суду разума>. Даже скептик по
природе Кант считал все же возможным твердо надеяться
на разум: <Чистый разум, если бы он был наделен соответ-
ствующей ему физической способностью, породил бы вы-
сшее благо> (32, т. 4, ч. 1, с. 363). Правда, Кант первым
обнаружил каноничность разума, увидел в нем не инстру-
мент упорядочения наличного, а инструмент выхода за
рамки наличного, способный к синтезу нового. Но все же
его возможный опыт был традиционно замкнут не в том
относительном смысле, в каком мы говорим о шорах кано-
на или грамматики языка, а в смысле абсолютном, в каком
нам пришлось бы говорить об исчерпаемости языковых
средств, о некоем будущем моменте, когда все, что можно
написать, будет написано, на стеллажи поставят послед-
нюю книгу, и журналы, в целях экономии бумаги, станут
выходить на одном листе в форме списка рекомендован-
ной литературы и относящейся к делу критики.

Но так или иначе, а живем мы сегодня в мире, где
чистый разум более чем достаточно наделен соответствую-
щей физической способностью, а обещанное в этой ситу-
ации высшее благо не спешит появляться на свет. Даже не
совсем ясно, в чем оно могло бы состоять, это высшее
благо. Еще Протагор вьадвинул в основу всех ценностных
шкал человека: <Всем вещам мера - человек; существую-
щим, что они есть, а не существующим, что их нету> (Пла-
тон. Тэетет, 151 Е). С тех пор эта мысль овладевала посте-
пенно философствующими массами, и в эпоху реформа-
ции, да и после нее, когда человек остался один на один с
богом, или, как говорит Маркс, <с попом в голове>, чело-
век прочно вошел в философский обиход на правах само-
довлеющей цели. Кант, например, писал: <В ряду целей
человек (а с ним и всякое разумное существо) есть цель
сама по себе, то есть никогда никем (даже богом) не может
быть использован как средство, не будучи при этом вместе
с тем и целью, что, следовательно, само человечество в
нашем лице должно быть для нас святым, так как человек
есть субъект морального закона, стало быть, того, что само
по себе свято, ради чего и в согласии с чем нечто вообще
может быть названо святым> (32, т. 4, ч. 1, с. 465-466).

Но поставить человека в исходный пункт всех рассуж-
дений, написать о нем прекрасные и величественные сло-
ва, совсем еще не значит внести ясность в положение че-
ловека в современном мире. Совсем напротив, возведен-
ный в метафизический постулат <начала> национальности
и педантично определенный в своих <естественных> свой-
ствах, превращенный в умозрительную абстракцию чело-
век может оказаться таким же стабилизирующим и омер-
твляющим центром системы, как и постулаты высшего
авторитета, творения, вечного и неизменного порядка. К
примеру, если вслед за немецким просвещением и немец-
кой философской классикой понимать сущность человека
как сущность деятельную в духе ереси Гете: 1m Anfang war
die Tat!>, то есть в рамках простого противопоставления
библейскому <В начале было слово!> просветительского <В
начале было дело!>, то как бы широко мы ни определяли
деятельность, человек вместе со своей сущностью навсегда
будет приговорен к репродукции. Картина антично-хрис-
тианского миропорядка останется висеть на своем месте,
изменится лишь точка зрения^. Раньше ее видели глазами
господина, теперь - глазами раба, возлюбившего свои
оковы. Соответственно и движения репродукции в про-
цессе обновления будут восприниматься под формой зла,
поскольку они вынуждают раба переходить от одного дела
к другому, <перековываться> в мучительных операциях за-
мены одних, разношенных уже и привычных цепей техно-
логического рабства другими цепями - новыми, непривы-
чными и неразношенными.

Весь во власти подобных представлений о сущности
человека, Хаксли в 1947 г. так утешал читателей по поводу
ближайших перспектив развития атомной энергии: <Мож-
но предположить, что в течение этого периода ядерная
энергия станет доступной для промышленного использо-
вания. В результате, и это довольно естественно, мы полу-
чим серию экономических и социальных сдвигов, неви-
данных по скорости и глубине. Все существующие модели
человеческого существования будут разрушены, и в поряд-
ке импровизаций придется создавать новые модели, кото-

^ Э.И.: Ты опять и опять забываешь, что <репродукция> внутри себя
порождает противоречия. Имманентное противоречие конкретно истори-
ческой - данной - системы форм <репродукции> материальной и духовной
жизни людей - вот суть марксизма. О ней ты забыл. Ты видишь только
поверхностное следствие этого противоречия и разделяешь с ним все его
иллюзии о себе.

М.П.: Не опять и опять, репродукция не способна порождать про-
тиворечия.
рые соответствовали бы бесчеловечному факту атомной
энергии. Ученые-ядерники, эти прокрусты в современных
одеждах, подготовят человечеству ложе, в котором ему
придется размещаться. И если человечеству не удастся этого
сделать, то тем хуже для человечества. Здесь не обойтись
без вытягиваний и ампутаций, тех самых вытягиваний и
ампутаций, которые регулярно происходят с тех пор, как
прикладная наука вырвалась на столбовую дорогу. Только
на этот раз и вытягивания и ампутации будут несколько
более решительными и радикальными, чем в прошлом> (5,
р. XI).

Перспектива, понятно, не из приятных. Но прежде чем
говорить о вытягиваниях и ампутациях на прокрустовом
ложе научно-технической революции, надо бы все-таки
попытаться обосновать неотделимость человека от репро-
дукции, от меняющегося в процессе обновления прокрус-
това ложа штатных должностей. Доказать это в наше время
растущей <технологической безработицы>, когда человека
раз и навсегда убирают из репродукции, заменяя его авто-
матом, было бы не так просто. Не спасает дела и весьма
авторитетная сегодня теория множественного контакта с
репродукцией. Здесь сущность человека усматривается не
столько в деятельности как таковой, сколько в его способ-
ности скользить по должностям в поисках наилучшей.
Камю, например, предлагает человеку три степени свобо-
ды; Дон-Жуан, комедиант и завоеватель. Но эта свобода
перебирать наличное, свобода выбора из наличного арсе-
нала цепей не очень-то воспевается и самим автором. Даже
его завоеватель, хотя он и освободился от цепей, не столь-
ко меняет репродукцию, сколько свободно парит над ней
на манер святого духа, заведомо зная, и в этом его принци-
пиальное отличие от духа Моисея, что ничего путного из
всех его затей не получится (2, S. 72-78). Этот всеобщий
пессимистический настрой по поводу прокрустовых удо-
вольствий современной жизни и есть, собственно, рабский
взгляд на действительность.

Справедливости ради следует сказать, что и у Хаксли, и
у Камю, и у множества других философов и литераторов,
пишущих об отчуждении и уродствах современного мира,
представлен взгляд раба протестующего, сознающего свое
рабское положение, внимательно исследующего собствен-
ные оковы. Это раб, который ищет. Даже безнадежно, но
ищет, как Сизиф у Камю. А раз ищет, то может быть и
найдет. Много хуже, когда тот же некритически принятый,
а по существу и непонятный тезис о деятельной сущности
человека превращают в моральную санкцию на прославле-
ние рабства, на беспринципное воспевание репродукции
как таковой людьми, способными с одинаковой страстью
восторгаться как блаженством трудовых будней, так и со-
кращением рабочего дня.

Иногда это идет на уровне подсознательного, и тогда,
как говорится, взятки гладки. Понадобилось, например,
авторам сценария заставить героя отдыхать душой в разго-
воре с кондуктором, и вот уже миллионы людей плачут,
когда парень, после очередной потасовки с жизнью, заска-
кивает в знакомый вагон и встречает вместо девушки ящик.
Захотелось хорошему автору показать путь деревенской
девушки к счастью, и вот в романе о тракторах, несчастной
любви и большом начальстве мы видим эту девушку, кото-
рая прямо из колхоза попала в литейный цех. Ей долго
снятся деревенские сны, она долго не может приспосо-
биться к новой жизни. И вот почти уже в отчаянии от
собственной неуклюжести она закрывает глаза и обнару-
живает, что с закрытыми глазами работа идет лучше. Счастье
приходит к ней в тот момент, когда она ощущает себя
автоматом!

Это все мелочи, хотя и досадные, показывающие, что
либо у авторов нет четкой позиции и, соответственно, от-
ношения к фактам жизни, либо же они попросту нераз-
борчивы в выборе средств воздействия на эмоциональную
сферу человека. Ведь каждому же понятно, что было бы
кощунством, например, обыгрывать девушку в ярме на поле,
послать к ней парня плакаться о своих бедах и рассчиты-
вать на слезы зрителя, когда в трудную для парня минуту в
ярме вместо девушки окажется пара быков. Так почему же
спрашивается, смущенно отводя глаза и объективы от де-
вушек с ломами и лопатками (Х.Бидструп бесхитростно
рисовал и это), авторы не хотят видеть очевидного: девуш-
ка в ярме, девушка с ломом, девушка с лопатой, девушка с
билетной сумкой, девушка с закрытыми глазами, - одно и
то же, что связь их с социальным целым, выражена ли она
формулой <на входе три копейки, на выходе - билет> или
любым другим функциональным определением, -связь
отнюдь не поэтическая, что поэтизировать ее столь же гнус-
но, как и грустиловское: <А я сечь буду... девочек!> (6, с.
68), и что когда на месте загнанного в клетку функцио-
нального определения человека появляется его репродук-
тивно-социальная сущность в виде быка, автомашины,
экскаватора, железного ящика, радоваться надо, а не лить
слезы. Но, повторяем, все это мелочи, хотя и досадные.

Куда хуже, когда автор осведомлен, понимает существо
происходящего, и все же остается на позиции восхваления
автоматизма, показа человеческого в человеке через реп-
родукцию. Так, Кочетов в <Братьях Ершовых>, зная, что
идут уже опыты по переводу прокатных станов на автома-
тическое управление, то есть по замене человека в функ-
ции регулятора очередным ящиком, и доверчиво сообщив
об этом читателю (Роман-газета, 1958, ? 16, с. 73), не
удерживается все-таки от искуса унизить человека,
нарисовать своего героя бездумным автоматом <на фоне
огненных струй> (Роман-газета, 1958, ? 15, с. 32-33) и
заставить восторгаться этим портретом всех <положи-
тельных> лиц романа. Лишь в самом конце, наговорив ве-
личественной чепухи о <силе над металлом>, о том как
металл <плющится>, а потом, <плющась в другом направ-
лении, удлиняется> (почти как у К.А. Тренева: сплющи-
расплющи), автор как бы мимоходом, единым презритель-
ным плевком уничтожает своего героя: <Кроме всего про-
чего, когда привычные, опытные руки работают автомати-
чески, есть время для размышления, для раздумий> (Ро-
ман-газета, 1958, ? 16, с. 94).

Откуда все эти странности происходят? Ближайшая
причина кажется ясной: традиция расширенного воспро-
изводства четвертой главы <Краткого курса ВКП(6)>, в
сознании, в учебниках и, соответственно, в головах изуча-
ющих и сдающих философию, в том числе в головах лите-
раторов и ученых, не дает заметить, скрывает, оставляет в
журденовском состоянии грань, разделяющую творчество
и репродукцию. Попробуйте, например, обнаружить эту
грань в конвульсиях ученой мысли на скользкой философ-
ской почве: <Нет никаких сомнений в том, - пишет
С.Л.Соболев, - что вся деятельность человеческого орга-
низма представляет собой функционирование механизма,
подчиняющегося во всех своих частях тем же законам ма-
тематики, физики и химии, что и любая машина. Теперь об
<искусственном> и <естественном>. С точки зрения мате-
риалиста, между этими понятиями нет противоположнос-
ти, как нет и строгой грани (Аристотель тоже стоял на
этом, см. Физика, 190. - М.П.), ведь все, что делается
<искусственно>, делается из материала, имеющегося в при-
роде, на основании тех же законов математики, физики,
химии и других наук, которым подчинена вся живая и не-
живая природа. Ученым уже удалось осуществить синтез
простейшего белкового соединения. Никого не удивит, если
в самом скором времени в лаборатории будет получен <жи-
вой вирус> (36, с. 83-84).

Эта <демиургова> линия блестяще продолжена крупным
математиком и <отчаянным кибернетиком> А.Н. Колмо-
горовым: <Ведь по существу интересен вопрос не о том,
возможно ли создать автоматы, воспроизводящие извест-
ные нам свойства человека, хочется знать, возможно ли
создать новую жизнь, столь же высокоорганизованную, хотя,
может быть, очень своеобразную и совсем непохожую на
нашу> (36, с. 13).

Это ли не реликт антично-христианского умонастрое-
ния? Действительно, почему бы не стать богом? Тем более,
что вот уже и простейшие белковые соединения синтези-
ровали? Так вот и видишь, как <лишенный зависти> деми-
ург-кибернетик берет в отчаянии <все видимое>, которое
до его кибернетического отчаяния находилось в движении
<нестройном и беспорядочном>, и приводит все <к поряд-
ку из беспорядка>, находя, что <порядок во всех отноше-
ниях превосходнее беспорядка>^. Ясно, что для такой слеп-
ленной из полупроводниковой глины или для <плесени,
распластанной на камнях>, то есть для отчаянно-киберне-
тической цивилизации Колмогоров навечно (на <запро-
граммированный> срок жизни) остался бы всеведущим,
всесильным и всеблагим существом, колесом истории и ее
логико-историческим процессом (программой). Ясно так-
же, что этот отчаянный прыжок ученого на философскую
арену всецело связан с журденовской уверенностью в том,
что все допускает функциональное определение, что все
исчерпывается отношением <слово-дело> при господству-
ющем <программирующем>) положении слова, то есть це-
ликом лежит в области репродукции.

Даже когда ученые понимают, что здесь что-то не так,
они умеют выражать свое мнение настолько неуклюже,
что просто диву даешься. А.Д.Александров, например, кри-
тикуя марксиста Батищева, подсовывает ему явно фихтев-

^ Э.И.: Маркс говорил, что <порядок революции> он предпочитает
всякому другому <порядку>. Это тоже <порядок> - <по слову>...

118

ское понимание деятельной сущности человека (<В начале
было дело>), и, понятно, ненароком, в запале, выскакивает
на момент в открытую марксистскую дверь: <Несомненно
верно, что сущность человека - в его деятельности, но не
вообще в деятельности, а в особом ее характере, свой-
ственном именно человеку... главной особенностью чело-
веческой деятельности является творчество - создание
качественно новых предметов, выработка новых форм де-
ятельности. Деятельность животных данного биологичес-
кого вида вращается в ограниченном круге: животные не
имеют истории (если это так, <живой> вирус <сотворить>
можно. - М.П.). Деятельность же человека рождает новое
- и в этом состоит не только ее особенность, но и главное
содержание самой истории человека (что и лишает почвы
любые кибернетические посягательства на программиро-
вание истории. - М.П.). Поэтому действительная общес-
твенно-историческая сущность человека есть не просто его
деятельная, а творчески самосознающая сущность> (37, с.
126).

Все это прекрасно, если сделать поправку на научно-
историческую сущность самого автора, который не мыс-
лит творчества вне науки (новые предметы, новые виды
деятельности), но стулья-то зачем же ломать, причем здесь
Батищев? Здесь надо бы Маркса и Ленина читать, у кото-
рых сказано в основном то же, что и у Батищева, и сказано
в философских терминах нечто достаточно близкое к тому,
что на свой научный манер и своими словами излагает
Александров. Ведь это все выдумки, что марксизм-лени-
низм не делает различия между творчеством и репродук-
цией, отождествляет, как это делали французские матери-
алисты и материалисты бюхнеровского толка, <естествен-
ное> и <искусственное>.

Там, где речь заходит о репродукции, классики едины в
показе нечеловеческого^, вещного, прокрустова, отупля-
ющего ее характера^. Ленин говорит о технологическом
зверстве. Маркс достаточно ясно фиксирует свою пози-
цию, замечая о труде-репродукции: <Отчужденность труда
ясно сказывается в том, что, как только прекращается
физическое или иное принуждение к труду, от труда бегут,
как от чумы> (38, с. 563). И это не случайная оговорка,

^ Э.И.-. Неправда.
^ Э.И.: Не <ее>, а ее определенного конкр.-истор. вида.

__119

Маркс всячески подчеркивает рабскую природу репродук-
ции^: <Рабочий становится рабом своего предмета в дво-
яком отношении: во-первых, он получает предмет для тру-
да, то есть работу, и, во-вторых, он получает средства су-
ществования. Только этот предмет дает ему, стало быть,
возможность существовать, во-первых, как рабочему и, во-
вторых, как физическому субъекту. Венец этого рабства в
том, что он уже только в качестве рабочего может поддер-
живать свое существование как физического субъекта и что
он является рабочим уже только в качестве физического
субъекта> (38, с. 562).

Отчуждение, рабство, частичность показаны Марксом
как неотъемлемые свойства труда-репродукции^: <Труд про-
изводит чудесные вещи для богачей, но он же производит
обнищание рабочего. Он создает дворцы, но также и тру-
щобы для рабочих. Он творит красоту, но также и уродует
рабочего. Он заменяет ручной труд машиной, но при этом
отбрасывает часть рабочих назад к варварскому труду, а
другую часть рабочих превращает в машину. Он произво-
дит ум, но также и слабоумие, кретинизм как удел рабо-
чих> (38, с. 562).

И дело здесь вовсе не в том, как это пытаются изобра-
зить некоторые наши теоретики а ля <портреты в струях
огня>, что будто бы труд при социализме переходит из
технологического зверства в свою противоположность, в
технологическое блаженство, что ли. Такое воспевание ярма
менее всего связано с марксизмом. Для Маркса труд оста-
ется трудом - рабством, зверством, уродством, <старой
мерзостью>, которую не воспевать и облагораживать, а
уничтожать нужно. Уничтожать методом сокращения ра-
бочего дня. Другого пути классики не видели и не могли
видеть, но знай они о возможностях кибернетики, они
стали бы в этом вопросе самыми горячими и отчаянными
из отчаянных кибернетиков, поскольку автоматизация,
перевод на автоматическое регулирование основной или
даже подавляющей части социальной репродукции и есть

^ Э.И.: Опять передержка

^ Э.И.: Опять. Он говорит про буржуазную форму труда (наша лучше?
--М.П.), где <репродукция> становится единственным способом жизни
большинства людей. А что та же <репродукция> входит в состав любой
исторической формы труда - это же предполагается как аксиома.

120

самый радикальный способ уни^гroжeния <старой мерзос-
ти>, труда-рабства^.

Но даже и не зная о кибернетике, Маркс, подводя итоги
анализу истории, прямо ставил задачу уничтожения труда:
<При всех прошлых революциях характер деятельности (то
есть репродукция. - М.П.) всегда оставался нетронутым,
- всегда дело шло только об ином распределении этой
деятельности, о новом распределении труда между иными
лицами, тогда как коммунистическая революция выступа-
ет против прежнего характера деятельности, устраняет труд
(курсив Маркса. - М.П.) и уничтожает господство каких
бы то ни было классов вместе с самими классами> (24, т. 3,
с. 70). Более того, Маркс всячески предупреждает против
попыток переиначить основное содержание труда, пре-
вращать в предмет поклонения то, от чего следует осво-
бождаться: <революция необходима не только потому, что
никаким иным способом невозможно свергнуть господству-
ющий класс, но и потому, что свергающий класс только в
революции может сбросить с себя всю старую мерзость и
стать способным создать новую основу общества (там же).

Отсутствие кибернетики, недостаточно четкое различе-
ние творчества и репродукции, естественные в этих усло-
виях попытки сохранить практическую деятельность не
только на правах критерия истины и показателя действи-
тельности человеческого мышления, но и на правах веро-
ятного источника нового знания, все это давало повод для
известной переоценки репродукции хотя бы уже потому,
что именно репродукция при всех ее скверных свойствах
объединяет рабочих и формирует их в политическую силу
общества, в рабочий класс. Но именно повод и только
повод, ведь уже Ленин, за сорок лет до Винера^, прекрас-
но понимал неправомерность и опасность полного ото-
ждествления субъекта и объекта, практики и познания,
необходимость <зазора>, <люфта>, <неопределенности>, в
котором могла бы функционировать наука как инструмент
обновления. Ленин пишет: <Исторически условна всякая
идеология, но безусловно то, что всякой научной идеоло-
гии (в отличие, например, от религиозной) соответствует

^ Э.И.: Э, нет, не стали бы. Они понимали, что <само по себе> это
только усилило и обострило бы социальный конфликт и антагонизм, а
ничуть его не решило бы, не <уничтожило> бы...
^ Э.И.'. А за сто лет - Гегель...

___121

объективная истина, абсолютная природа. Вы скажете: это
различение абсолютной и относительной истины неопре-
деленно. Я отвечу вам: оно как раз настолько <неопреде-
ленно>, чтобы помешать превращению науки в догму в
худом смысле этого слова, в нечто мертвое, застывшее,
закостенелое> (39, т. 14, с. 123). Тот же ход мысли и по
поводу практики: <Критерий практики никогда не может
по самой сути дела подтвердить или опровергнуть полностью
какого бы то ни было человеческого представления. Этот
критерий тоже настолько <неопределен>, чтобы не позво-
лять знаниям человека превратиться в <абсолют>, и в то же
время настолько определенен, чтобы вести беспощадную
борьбу со всеми разновидностями идеализма и агности-
цизма> (39, т. 14, с. 130).

Сегодня кибернетика доказала^, что эти опасности от-
нюдь не мнимые. Отождествление субъекта и объекта есть
потеря и человека ради должности и науки ради устано-
вившегося порядка. Попытка стабилизировать практику-
репродукцию <материалистическим> путем возвращает нас
в стабильный мир демиурга Платона и бога христиан.

---

Версия для печати [Версия для печати]

Гостевые комментарии: [Просмотреть комментарии (0)]     [Добавить комментарий]



Copyright (c) Альманах "Восток"

Главная страница