Альманах
  Главная страница

 

Выпуск: N 3(39), май 2006г

1968. "Физики и лирики"

М.К. Петров, Э.В.Ильенков

Э.И.: То есть рушится европейский способ мысли? И торжествует азиатский? Все поставлено на голову... Тогда Мао-Дзэ Дун европеец. А Рассел - азиат... Да здравствует плюрализм, базар необязательных житейских мнений! Это полюс <авторитета>? Благо?...
Э.И. Ловко... А Спиноза и Гегель - наиболее последовательная форма архаического иудаизма. Бьюсь об заклад, что именно это ты и скажешь дальше. Да здравствует христианство против рационализма... Вот подтекст.
М.П.' Не бейся раньше времени!

Текст работы М.К.Петрова "Искусство и наука" с комментариями Э.В.Ильенкова опубликован по сохранившейся рукописи




ИСКУССТВО И НАУКА




Когда жизнь сталкивает и надолго удерживает вместе
писателей, художников, ученых, философов, политиков,
будь то в палате или в палатке, у операционной или у
костра, не миновать разговора о творчестве, о смысле, о
личности, о свободе и ответственности. Всякий раз разго-
вор этот движется в странном каком-то русле сходящихся
берегов: день ото дня сближаются и растут обрывы непо-
нимания, все уже фарватер, все больше на нем коряг и
мелей. Так и кажется, что где-то там, за ближайшими по-
воротами, все кончится тупиком - болотцем или тощим
родничком житейского неторопливого быта. А потом до-
лго еще не заживают раны и ссадины несостоявшегося
разговора, ноют занозы щепок и колючек, которые и вы-
таскивать-то страшно, потому как без них и вообще ничего
нет - пусто. Диалог глухих - так это принято называть.
Но в действительно это выглядит еще хуже: глухие объяс-
няются на пальцах, а здесь и пальцы не помогают, как если
бы встретились на симпозиуме, шумят, веселятся, горюют
глухие и слепые. И все же хочется надеяться, что тупика
нет. Индукция - не жена Цезаря, и даже десяток разгово-
ров не всегда предопределяют одиннадцатый. Хочется ве-
рить, что за ближайшим поворотом не болото, а плес вза-
имопонимания. Только нужно вот вытянуть, выгрести, про-
скочить мели. Ведь дело-то не в том, что все мы в одной
лодке, а в том, что есть в этой лодке нечто весьма более
ценное и важное, чем любой из нас, чего нельзя утопить,
бросить, пустить вниз по течению. Стоит попробовать по-
нять друг друга, сегодня это просто необходимо.

Отсюда мы и начинаем разговор об искусстве и науке,
поскольку, нам кажется, именно писатель и ученый обра-
зуют сегодня два полюса взаимонепонимания, где ответы
на вопросы типа: <Вы читали Шекспира?>, <Вы слышали
об эксперименте Янга и Ли?>^, признаются равносильны-
ми доказательствами приобщенности человека к миру куль-

1 Янг (Ян Чжэньнин, р. 1922) и Ли Цзувдао (р. 1926) - физики-
теоретики, в 1956 г. выдвинувшие гипотезу о несохранении четности в
слабых взаимодействиях, нобелевские лауреаты 1957 г. - С.Н.

_13

туры или дремучего его невежества. Автор этих заметок -
философ, и как философу ему менее всего приходится рас-
считывать на то, что стену непонимания можно разбить
одним ударом. Таких вещей не бывает, здесь действует за-
кон Аристотеля, по которому много и многим нужно ис-
кать и находить, чтобы получить заметную величину. Поэ-
тому все, о чем будет написано ниже, следует понимать не
как изложение какой-то установившейся и претендующей
на полноту концепции, с которой, конечно же, вряд ли
кому придет в голову соглашаться, а как приглашение к
разговору, к совместному поиску почвы для разговора.

1.0 текущем моменте

После бурных дискуссий физиков и лириков о совер-
шенствах и несовершенствах природы человеческой, о
машине и человеке, об искусственном и естественном, все
как будто бы уже выяснено между наукой и искусством,
спор затих. Доведенные на тренажерах до машинных кон-
диций космонавты наскоро слушают лекции по эстетике,
пришивают дополнительные карманы для томиков Есени-
на, отбывают в миры иные, а оставленные на родной земле
гуманитарные магдалины льют слезы в океан разлук, с бес-
покойством прикидывают сроки второго пришествия. Все
успокоилось, только кое-где прорвется еще физическое,
полузадушенное: <А все равно она мыслит!>, да прошелес-
тит лирический шепоток: <На-кось, выкуси!>.

В самом деле, совсем еще недавно гремели трубы и
литавры генерального, последнего вторжения. Точные ме-
тоды шли на штурм гуманитарных заповедников. Неслись
отовсюду победные реляции: Машина переводит! Машина
сочиняет стихи! Машина выдает ученому всю необходи-
мую информацию! Машина судит! Машина выбирает пре-
зидентов! В упоении первыми успехами мечталось о бо-
жественном и великом. Не сотворить ли из полупроводни-
ковой глины какую-нибудь цивилизацию? Не организо-
вать ли науку без ученых? Не приспособить ли человеку
портативную память объемом с Ленинку? Даже самые трез-
вые головы несли дань машине. Дж. Бернал, например три
года назад писал о биологическом барьере и его прорыве:
<Этот прорыв разума за пределы биологических ограниче-
ний приведет в конечном счете к новому симбиозу маши-
ны и человека. Раньше человек использовал машины. Те-
перь человек и машина образуют единое целое. Они могут
и должны будут научиться думать вместе> (1, с. 265).

А вот сегодня ничего этого нет. С боем завоеванные
позиции отдаются скромно и без лишней шумихи. Мельк-
нет в сообщение о прекращении ассигнований
на работы по машинному переводу. Недавний энтузиаст,
следуя примеру Н. Винера, членораздельно и ясно про-
йдется по адресу <машинопоклонников>. Экономист вдруг
прикинет расходы на программирование, на постредак-
цию, на машинное время и схватится за голову.

Что же случилось? Что кроется за этим смущенным
ропотом отступления, за <фундаментальными трудностя-
ми>, <полувероятностными заключениями>, <миграцион-
ными характеристиками>, <родительскими группами>, <ти-
пологическим развитием> и т.п.? Если попытаться выра-
зить все эти неодолимые помехи одним словом, то самым
подходящим было бы творчество. Правда, речь здесь идет
не о творчестве в традиционном его понимании или, вер-
нее, непонимании; не о творчестве экстаза, горения, оза-
рения и т.д. Творчество приобретает более четкие контуры,
предстает чем-то более обыденным, простым и понятным
- особым типом человеческой деятельности, которая со-
вершается по своим правилам и несет определенную соци-
альную функцию. Попытки исследовать точными метода-
ми язык, поэзию, музыку, художественную прозу, системы
коммуникации и информации, хотя они и не дали ожида-
емых результатов, не прошли даром. Они вскрыли, приве-
ли в связь группу давно известных в общем-то явлений, то
есть, говоря философским языком, опредметили творчест-
во как таковое, сыграли по отношению к творчеству ту
роль, которую сыграл по отношению к Журдену учитель
философии. Возникли условия для самосознания творчес-
тва, ибо те самые камни преткновения, которые вскрыва-
лись по ходу исследований как <фундаментальные труд-
ности>, оказались вместе с тем и фундаментальными ха-
рактеристиками самого творчества.

2. Творчество и репродукция

Искусство, как и наука, относится к творческому типу
деятельности, но чтобы понять особенности этого типа, а
также и возможности конфликта двух типов творческой
деятельности, нам следует разобраться с типом деятель-
ности нетворческой, с репродукцией. Репродукция - ос-
новной тип биологической и социальной деятельности, на
котором держится все то, что мы называем реальностью,
действительностью, определенностью, объективностью,
законом, системой. И в социальном целом, и в жизни каж-
дого из нас репродуктивной схеме подчинена подавляю-
щая часть жизнеотправлений: все навыки, технологичес-
кие процессы, труд, обучение, образование, гражданские и
пр. политические, ритуальные процедуры. Смысл репро-
дукции - количественное умножение одних и тех же по
качеству схем для того, чтобы получить серию одинаковых
результатов. Основная функция репродукции - производ-
ство для потребления.

Репродукция - излюбленная мишень нападок со сто-
роны искусства и философии искусства. Идет ли речь об
отчуждении, частичности, маленьком человеке, винтике,
мозговом придатке, ответственности, абсурде, в подоснове
рассуждений всегда и всюду оказывается репродукция. Когда
А. Камю, например, пишет о морали 8-часового рабочего
дня, о механической жизни как предпосылке абсурда, он
пишет именно о репродукции: <Подъем, дорога на работу,
четыре часа в конторе или на фабрике, обед, улица, четыре
часа работы, сон, понедельник, вторник, среда, четверг,
пятница, суббота, - один и тот же ритм без передышки...>
(2, S. 16). Именно от этой устоявшейся репродуктивности
бытия, от его <бочкотарности>, и начинаются, собственно,
все прыжки, скачки, бунты, конфликты, сюжеты, интриги,
поскольку, и в этом правы литераторы и философы, нет
ничего более скучного, страшного, отупляющего и вместе
с тем основательного, чем устоявшийся порядок жизни,
каким бы он ни был.

И все же было бы безнадежным донкихотством, заведо-
мо антисоциальной акцией пытаться отрицать репродук-
цию вообще, поднимать руку на это спасительное и для
человека и для общества свойство всего живого. Без репро-
дукции мы оказались бы не в состоянии встать с постели,
превратились бы в буридановых ослов, постоянно решаю-
щих те бесконечные цепочки выборов, которые с помощью
репродукции образуют наезженную и бездумную колею
нашей жизни, освобождая и голову и время для других
занятий. В ее установившихся формах репродукция обра-
зует каркас стабильности социального бытия, основание
преемственности и <вечности> этого бьггия, его инерции,
его независимости от смены поколений, входящих в жизнь
и уходящих из жизни. Репродукция - родной дом челове-
ка, привычный и обжитый. Его он застает готовым при
рождении, его он получает в наследство и оставляет своим
потомкам, над ним он бьется всю жизнь, стараясь пере-
строить его по собственной мерке или по мерке своих пред-
ставлений о том, что может потребоваться его потомкам.

Только в отношении к этому дому, к репродукции, не-
что может приобретать какой-то смысл и какое-то значе-
ние. Поэтому репродукция выступает всеобщим фоном
любых ввдов творчества. Все они ориентированы на реп-
родукцию, предполагают ее, отталкиваются от нее и отри-
цают ее, существуют для нее, отчуждают в нее свои про-
дукты, преобразуют ее. И если основная функция репро-
дукции - производство для потребления, то функция твор-
чества - производство самой репродукции, ее обновление
и изменение.

Как способы производства репродукции все виды твор-
чества, в том числе наука и искусство, общи в главном: в
них нет повтора. Творческая деятельность, совершается ли
она в науке или искусстве, подчинена запрету на плагиат,
то есть если в репродукции стабилизировано качество, то в
творчестве, напротив, стабилизировано количество, и дея-
тельность здесь направлена на умножение качества. Если
на <выходе> из репродукции мы встречаем бесконечные
ряды близнецов - тракторов, бутылок пива, выпускников
средней школы, различия между которыми остаются <в
пределах допусков> для данного рада, то на <выходе> из
творчества перед нами ряды различений, в которых ни один
элемент не повторяет предшественников и не будет повто-
рен в будущем.

Конечно, и в продуктах творчества есть некоторая сте-
пень подобия, позволяющая нам уверенно отличать, к ка-
кому виду творчества относится тот или иной продукт, но
подобие в творчестве мало походит на подобие в репродук-
ции.

В репродукции господствует закон, он остается в повто-
рах как неизменный скелет деятельности, ее программа,
которой здесь подчинено все: любая дополнительная дея-
тельность, если она появляется, следует здесь принципу
отрицательной обратной связи, то есть уничтожает рассог-
ласования и отклонения - все то, что угрожает выполне-
нию программы и может повести к появлению на выходе
<оригинального>, выходящего за пределы допуска. Любая
оригинальность, любое своеобразие здесь брак, и репро-
дукция в этом смысле есть царство кибернетики. Все в
репродукции допускает функциональное определение и,
соответственно, все - от продажи газированной воды и
автобусных билетов до исполнения самых высоких и ува-
жаемых должностей - можно в принципе поставить на
автоматическое регулирование.

А в творчестве действует канон. Он также остается в
качественных различениях как устойчивое, но он не про-
грамма, а скорее приглашение к творчеству. Если это и
<закон>, то <закон с дыркой>, которую всякий раз предла-
гают штопать самостоятельно и всякий раз новым спосо-
бом. Каноны могут быть сложные, устойчивые, строгие.
Таков, например, канон речи - самого распространенного
и общедоступного вида творчества. Это набор равнообяза-
тельного для всех материала (словарь) и правил (граммати-
ка), попытка нарушить которые превращает речь в пустой
набор звуков или знаков. Но, с другой стороны, и самое
строгое следование этим правилам не дает само по себе
ничего. По одному и тому же канону пишут <Братьев Ка-
рамазовых> и <Братьев Ершовых>^, стихи и объявления,
юмористические рассказы и доносы. Дело в том, что, кро-
ме грамматики и слов, они-то во всех случаях не выходят за
пределы учебника грамматики и орфографического слова-
ря, здесь есть нечто третье, индивидуальное и неповтори-
мое: произведение, продукт усилий индивида создать новое
качество.

Произведение невыводимо из канона. И хотя в произ-
ведении, с точки зрения его материала, нет, собственно,
ничего, что отсутствовало бы в каноне, те же <Братья>,
будь они Карамазовыми или Ершовыми, нацело, без ос-
татка раскладываются на одни и те же полочки грамматики
и словаря, - нельзя, в принципе невозможно найти или
предложить операцию, формулу, алгоритм однозначного
вывода произведения из канона. Это и есть, собственно, та

^ В отличие от <Братьев Карамазовых>, автор которых известен и
поныне, вряд ли кто сейчас помнит некогда величайшего советского гра-
фомана и администратора от писателей Всеволода Кочетова. - С.Н.

18

самая фундаментальная трудность, перед которой вынуж-
дены оказались отступить кибернетики. В творчестве всег-
да возникает новое, и все то, что было создано раньше,
хотя и позволяет довольно четко выделить канон, не поз-
воляет без участия человеческой головы создать что-либо
новое.

В этом фундаментальное отличие закона от канона и
продукта от произведения. Как закон, так и канон, реали-
зуют себя в повторах в качестве единого и устойчивого во
многом. Но закон не просто реализует себя: он подчиняет
себе повтор, организует его в последовательность неразли-
чимых актов. Канон же лишь ограничивает повтор, не только
не пытается организовать и стабилизировать его, но, ис-
пользуя запрет на плагиат, решительно отсекает любую
попытку свертывания творчества в репродукцию. Можно,
например, переиздать Шекспира или еще раз поставить
эксперимент Янга и Ли, но с точки зрения творчества это
не будет новым событием: Шекспир останется Шекспи-
ром, эксперимент - экспериментом. Если закон выступа-
ет самодовлеющей целью деятельности, подчиняет деятель-
ность, превращает деятеля в средство, в автомат, в раба, в
слепого и неразмышляющего исполнителя закона-програм-
мы, размышлять здесь не о чем и даже опасно для про-
граммы, то канон, напротив, оказывается не целью, а сред-
ством, материалом, творческой глиной, которая сама пред-
полагает активного деятеля в качестве самодовлеющей цели
и господина.

При всем том связь между деятельностью по закону и
деятельностью по канону очевидна. Любое произведение
может быть размножено, и тогда деятельность по сотворе-
нию произведения становится законом, а произведение -
продуктом. Иными словами, всякой репродукции пред-
шествует творчество, всякому продукту - произведение, и
творчество есть, собственно, изготовление законов репро-
дукции, <прототипов> программ и продуктов. Очень хоро-
шо эту мысль удалось выразить Г.С. Батищеву: <Когда дей-
ствия человека выступают как якобы адаптивное поведе-
ние по отношению к социальной <среде>, то это указывает
лишь на то непомерное значение, которое приобрела реп-
родуктивная, нетворческая форма деятельности. Но реп-
родуктивные элементы деятельности не могут быть перво-
источником и исходным, определяющим основанием для
творческой (продуктивной) деятельности. Напротив, реп-
родуктивные операции всецело предполагают продуктив-
ную деятельность и всегда содержат ее в себе в <угасшей>,
<застывшей>, омертвленной форме. Воспроизвести внутри
сферы культуры - в какой бы то ни было превращенной и
отчужденной форме - можно только то, что единожды
было рождено в чисто творческом акте - что было откры-
то, освоено, создано> (3, с. 91)^.

3. Общность творчества и его судеб

С точки зрения каноничности все виды творчества еди-
ны: все они предшествуют репродукции; все развертыва-
ются в последовательность неповторимых актов творчест-
ва; все подчинено запрету на плагиат, который четко про-
черчивает границу между творчеством и репродукцией.
Едины они и по социальной функции - все связаны с
обновлением, с изменением сложившейся на данный мо-
мент всеобщей формы репродукции, той <социальной сре-
ды>, о которой говорит Батищев. Ради уточнения стоит,
однако, отметить, что творчество не идет дальше предло-
жения к обновлению. Творчество только создает условия
для обновления, а вопрос о том, обновляться или не об-
новляться, переводить в репродукцию произведения твор-
чества или нет, - это решается уже не творцом и не в
пределах творчества. Создать прототип и предложить его
обществу - дальше этого творец, будь он ученый, писа-
тель, изобретатель, идти не может. Дальше начинаются
независимые от него инстанции оценки и выбора, селек-
ции на социальную пользу, воевать с которыми возмож-
ное, конечно, но мало перспективное занятие. Занятие вроде
примера Камю на абсурд: <Когда я вижу, как человек с
саблей наголо бросается на пулеметный расчет, я нахожу
это предприятие абсурдным> (2, S. 30).

Все виды творчества едины и по источнику, все исполь-
зуют одну и ту же незаменимую для них энергию - спо-
собность человеческой головы мыслить.
В репродукции дело обстоит другим образом, здесь мы

^ Генрих Степанович Батищев (1932-1990) - известный отечествен-
ный философ, в 60-е годы руководивший кружком-семинаром <молодо-
го марксиста>, в конце 60-х годов подвергался административному остра-
кизму, занимался анализом предельных оснований человеческой дея-
тельности, творчества, общения. - С.Н.

20

часто видим то, что древние называли <переходом в иной
род>, а мы называем субституцией, заменой, передачей
функций, подменой инородным. Вся история репродук-
ции есть во многом история подмен, когда, попав в бе-
личье колесо бесконечных повторов, человек творчески
выкручивается - ищет себе замену, ставит вместо себя
осла, быка, трактор, печатный станок, машину, замыкает
репродуктивную функцию на что и на кого угодно, лишь
бы отделаться от нее. Еще Аристотель прекрасно видел это
искони человеческое свойство любыми путями уклоняться
от репродукции, связывал с ним необходимость рабства:
<Если бы каждый инструмент мог выполнять свойствен-
ную ему работу сам... если бы ткацкие станки сами ткали...
господам не нужны были бы рабы> (Политика, 1253 а).

Сегодня станки ткут сами, и репродукция настолько
насыщена <инородными> заменителями человека, что че-
ловек перестает уже, и по праву, воспринимать репродук-
цию как нечто свое, человеческое^. Так, в функции приво-
да, в энергетике, долю человеческой мускульной силы оце-
нивают сегодня от десятых долей до одного процента. В
функции регулирования эта доля пока велика, но она быс-
тро сокращается по ходу автоматизации. В функции выбо-
ра, оценки, высшего авторитета доля человека крайне не-
велика, эта функция давно уже передана знаку, букве.
Произошло это еще в античные времена, когда, если ве-
рить Андокиду, утомленные тиранией тридцати афиняне,
решили окончательно отдаться во власть букве: <Неписан-
ным законом властям не пользоваться ни в коем случае.
Ни одному постановлению ни Совета, ни народа не иметь
большей силы, чем закон> (О мистериях, 85). С тех пор
законность как высший авторитет буквы составляет неот-
торжимое свойство европейского мировосприятия, и евро-
пеец лучше тысячу раз пожалуется букве на неописанные
действия властей, чем хотя бы один раз попробует защи-
тить себя от произвола неописанными средствами.

Но так только в репродукции, в ритуале. А в творчестве
этого <перехода в иной род> не наблюдается. И прежде и
сегодня единственным субъектом деятельности по канону
остается человеческая голова, причем именно человечес-
кая голова, а не человеческое поголовье, поскольку свой-
ством дополнять канон до закона, создавать произведения,

* А.А.'. Аристотель тоже не считал ее человеческой.

_21

а не поделки, строить замыслы, а не задумки, обладает
только индивидуальное человеческое мышление.

Во всех видах творчества много общего, немало общего
и в исторических судьбах творчества. Мученики были и
есть не только в философском, но и в литературном, и в
научном и вообще в творческом календаре. И здесь осо-
бенно неприятно выглядят претензии на приоритет вроде
знаменитого рассуждения Камю: <Я не знаю никого, кто
принял бы смерть за свои онтологические убеждения. Об-
ладая важной научной истиной, Галилей с легкостью отка-
зался от нее, когда она превратилась в угрозу его жизни. И
в каком-то смысле он был прав: истина не стоила костра;
в принципе безразлично, земля ли вращается вокруг солн-
ца или солнце вокруг земли> (2, S. 9). Все это - обидная
неправда. У науки были и есть свои мученики. Достаточно
напомнить о судьбе заведующего лабораторией низких тем-
ператур Пекинского университета, который в разгар <куль-
турной революции> нашел в себе силы написать на листке
из блокнота свое дацзыбао: <Я верю в физику, науку не
только сегодняшнего дня, но и будущего. Если сейчас мои
знания нужны Китаю, то через двадцать пять лет они ста-
нут еще нужнее и важнее. А политику и идеи Мао-Цзе-
Дуна люди быстро забудут>. Дальше, как пишет очевидец,
события развивались так: <На другой же день наружные
стены лаборатории были сплошь залеплены новыми дац-
зыбао. Отповедь ученого, тщательно и крупно переписан-
ная, красовалась в центре, окаймленная' траурной рамкой.
Радом красивыми размашистыми знаками стоял ответ:
<Идеи Мао-Цзе-Дуна - солнце человечества, вершина
революционной науки нашего времени. Они сейчас по-
беждают в Китае и завоюют его через год. А через двадцать
лет завоюют весь мир. Они навечно станут путеводным
светом человечества! А тебя, ничтожное насекомое, люди
забудут уже через десять дней> (Новый мир, 1968, ? 2, с.
226-227)^. Не забыли и не забудем. Вот соберемся с силами,
да памятник поставим на Ленинском проспекте у Инсти-
тута физических проблем, где этот человек был когда-то
аспирантом. Но дело не в эффектах. Всегда и во всех его
видах творчество вызывало подозрительность и враждеб-
ность со стороны установившегося мира репродукции. Во

^ К сожалению, имени этого китайского ученого узнать не удалось.
С.Н.

22

все, даже в самые демократические времена повторялось
одно и то же.

Во времена Перикла, которые К. Маркс справедливо
называет эпохой <высочайшего внутреннего расцвета Гре-
ции>, философ Анаксагор, друг Перикла, был обвинен и
осужден на смерть за то, что солнце казалось ему раскален-
ным эфиром. Ему, правда, удалось бежать из Афин и уме-
реть в Лампсаке. Фвдий, тоже друг Перикла, был обвинен
в краже золота. <При разборе этого дела в Народном со-
брании, - пишет Плутарх, - улик в воровстве не оказа-
лось>. Но Фидия все же посадили в тюрьму, <и там он умер
от болезни, а, по свидетельству некоторых авторов, от яда>
(Перикл, XXXI). Еврипид, близкий кАнаксагору и Перик-
лу человек, бежал в конце жизни из Афин в Македонию,
где ему было о чем поговорить со своим соотечественни-
ком, с блестящим афинским историком Фукидидом. Все
это не могло, конечно, помешать истинному политику
Периклу в лучшем свете охарактеризовать текущий мо-
мент: <Мы живем свободной политической жизнью в госу-
дарстве и не страдаем подозрительностью во взаимных
отношениях повседневной жизни; мы не раздражаемся,
если кто делает что-либо в свое удовольствие, и не показы-
ваем при этом досады хотя и безвредной, но все же удруча-
ющей другого> (Фукидид. История, II, 38).

Аналоги подобной ситуации можно найти для любых
дат истории. Конфликт между творчеством и репродук-
цией - конфликт древний, он всегда был и, видимо, долго
еще будет существовать как в личной форме осуждения
еретиков и отступников, так и в безличной форме войны
технологической инновации с валом, нового со старым.
Без этой затяжной войны нет развития, и какой бы ненуж-
но жестокой, бессмысленной, несправедливой, грязной,
глупой ни казалась диалектика этой войны, она все же
действительная диалектика жизни. Репродукция ведет себя
подобно паучихе - съедает супругов, но они возрождают-
ся в потомстве, и в истории остаются не имена тех, кто
писал доносы, обвинял, приговаривал, изгонял, лишал
жизни, а Фидии, Анаксагоры, Фукидиды, Еврипиды -
мученики истории и ее творцы. Так было и, возможно,
долго еще будет.

Но вот конфликт отдельных видов творчества, особен-
но конфликт физиков и лириков, науки и искусства, -
явление сравнительно новое, хотя и не менее острое, чем
конфликт творчества и репродукции. Нам этот конфликт
представляется плодом элементарного и опасного заблужде-
ния относштельно природы творчества вообще и состава кано-
нов отдельных видов творчества в частности, когда обе сторо-
ны претендуют на то, на что им претендовать не следовало
бы, и обвиняют друг друга в том, за что обвиняемый не может
нести ответственности".

4. Из истории конфликта

Прежде чем входить в детали канонов науки и искусст-
ва, нам следует хотя бы в общих чертах вспомнить этапы
развития конфликта, который, конечно же, не сводится к
спору на страницах <Техники молодежи> и <Литературной
газеты>, а имеет столетнюю или даже трехсотлетнюю исто-
рию, если начать с ньютоновского: <Физика, бойся мета-
физики!>. Но так далеко в историю мы не пойдем. Начнем
с частного, но вместе с тем почти с универсального мне-
ния, что русские писатели-либералы XIX столетия были,
возможно, последними представителями искусства, кото-
рые способны были бы понять индустриальную револю-
цию и роль науки в этой революции. Ч. Сноу, например, в
<Двух культурах>, анализируя реакцию гуманитариев на ма-
шинное производство, находит, что вся она целиком -
<крик ужаса> перед надвигающимся и непонятным, а даль-
ше идет это типичное мнение-сожаление: <Только русские
писатели девятнадцатого столетия с их широтой понима-
ния могли бы уяснить ситуацию, но они жили в предын-
дустриальном обществе и не имели случая заняться этим>
(4, р. 24).

Ссылки при этом идут обычно на Ф.М. Достоевского,
Л.Н. Толстого, М.Е. Салтыкова-Щедрина, А.П. Чехова,
причем, как правило, в философски-критической интер-
претации Л. Шестова. В какой-то мере это мнение спра-
ведливо, и если, например, дело шло бы только о песси-
мистических пророчествах и социальных ужасах Н.А. Бер-
дяева, Б. Кроче, О. Хаксли, Дж. Оруэлла, которые Сноу
метко называет <интеллектуальным луддизмом>, то корни

^ А.А.: Это же конфликт двух видов творчества.

Э.И.'. Ложь. Это такой же естественный продукт буржуазной культу-
ры, как и религия, как и кризисы и т.п. (Замечание самим же Э.В. Иль-
енковым перечеркнуто. - С.Н.).

24

такого экстремального отношения нетрудно обнаружить и
у Достоевского и у Щедрина. <Бравый новый мир> Хаксли,
<1984> Оруэлла^ с их ожесточенной критикой фрейдизма,
двоемыслия, организованной науки, управляемой памяти
разве только в деталях превосходят блестящую щедринс-
кую критику того, что Маркс называл мелкобуржуазным
казарменным коммунизмом, а Щедрин - угрюмбурчеев-
скими снами.

Особенностью русской^ критики всегда была точность
адреса, умение видеть предметы такими, каковы они есть.
Если в западной^ критике основной мишенью оказывается
наука, в ней ввдят причину отчуждения, враждебности мира,
так как именно при посредстве науки репродукция насы-
щается инородными элементами, омертвляется, машини-
зируется, и отношения между людьми заполняются вещ-
ными вставками, то в русской критике всегда присутствует
осознание того, что репродукция всегда была и остается
все тем же <порядком>, независимо от того, насколько в
ней представлены машинные и вещные элементы. Поэто-
му если в западной критике реальными злодеями и винов-
никами всегда выступают ученые, особенно ученые-био-
логи, поскольку, как писал Хаксли: <Только средствами
науки о жизни можно радикально изменить саму жизнь в
ее качествах> (5, р. X), то в русской критике речь чаще идет
об идиотизме, об административных восторгах, о людях,
на лице которых <не видно никаких вопросов; напротив
того, во всех чертах выступает какая-то солдатски-невоз-
мутимая уверенность, что все вопросы давно уже решены>
(6, с. 80).

" Первые переводы этого оруэлловского произведения, ходившие по
рукам в 60-е - начале 80-х гг., были сделаны Э.В. Ильенковым (с немец-
кого, с пропуском отдельных мест) и М.К. Петровым. В конце 80-х я
предлагала перевод Михаила Константиновича разным журналам (<Дружба
народов>, <Огонек>); в <Огонек> Вика Чаликова написала статью об Ору-
алле, которая по замыслу должна была сопровождаться переводом от-
дельных глав. По необъясненным причинам в <Огоньке> публикация не
прошла, а в <Дружбе народов> в ней было отказано на том основании, что
<Новый мир> уже заказал перевод другому переводчику (А. Голикову),
который впоследствии и был напечатан. В то время, однако, практикова-
лись одновременные публикации в разных изданиях одних и тех же про-
изведений, потому жаль, что никто из издателей не пожелал отправить в
набор первый прекрасный перевод М.К. Петрова. - С.Н.
* Э.И.-. Русской? <восточной>?

" Э.И.: Гегель? Маркс? Марксисты? В западной или в буржуазной? -
в том числе и в <русской>?

_25

В отличие от западного, русскому реформатору жизни^,
касаются ли его <решенные вопросы> всеобщего лишения
живота или только его подтягивания, вовсе не требуется
каких-либо специальных научных обоснований. Это Хакс-
ли с его непомерной преданностью букве может длинно и
скучно писать: <Правительство, использующее дубинки,
расстрелы, недоедание, массовые аресты и ссылки, не только
просто негуманно, в наше время это мало кого заботит, но
и показательно неэффективно, а в век технологического
прогресса неэффективность и бессилие - смертный грех
против духа святого эпохи. Действительно эффективное
тоталитарное государство было бы таким, в котором вся
полнота исполнительной власти политических боссов и их
контроль через армию чиновников над населением рабов
не ощущались бы как рабство, воспринимались бы наро-
дом как предмет любви и удовольствия. Заставить полю-
бить свое состояние - такова задача, поставленная совре-
менными тоталитарными государствами министерству про-
паганды, печати и школе. Но методы этих учреждений все
еще грубы и ненаучны... Наиболее важными <манхэттен-
скими проектами> будущего будут поддержанные и ини-
циированные правительством исследования в той области,
которую политики и участвующие в работе ученые назовут
<проблемой счастья>, то есть проблемой того, как заста-
вить людей возлюбить свое ярмо> (5, р. XII).

С точки зрения русской^ критики ничего этого не тре-
буется, достаточен лишь идиотизм неуклонности, исполь-
зующий соответствующие прошибные натуры: <Там, где
простой идиот расшибает себе голову или наскакивает на
рожон, идиот властный раздробляет пополам всевозмож-
ные рожны и совершает свои, так сказать, бессознатель-
ные злодеяния вполне беспрепятственно> (6, с. 80). Что же
касается обоснования неуклонности, то его, вообще-то
говоря, не требуется: <Начертавши прямую линию, он за-
мыслил втиснуть в нее весь видимый и невидимый мир, и

^ Э.И.: Да здравствует Византия. третий Рим! Долой <Запад>! Да
здравствует <Восток>! Русская душа! Стыдно, М.К.!

М.П.'. Поставь <демократ> и не шуми!

Ч Э.И.: Или рев/демократической^ Если <русской> - это вздор. Если
рев/дем(ократической) - так. Но тогда так и надо писать, а не в духе
Мережковского и Шестова.
М.П.: Догадался?

26

притом с таким непременным расчетом, чтоб нельзя было
повернуться ни взад, ни вперед, ни направо, ни налево.
Предполагал ли он при этом сделаться благодетелем чело-
вечества? - утвердительно отвечать на этот вопрос трудно.
Скорее, однако ж, можно думать, что в голове его вообще
никаких предположений ни о чем не существовало. Лишь
в позднейшие времена (почти на наших глазах) мысль о
сочетании идеи прямолинейности с идеей всеобщего ос-
частливления была возведена в довольно сложную и не
изъятую из идеологических ухищрений административную
теорию, но нивелляторы старого закала, подобные Угрюм-
Бурчееву, действовали в простоте души, единственно по
инстинктивному отвращению от кривой линии и всяких
зигзагов и извилин> (6, с. 82).

Более того, там где реформатор или администратор
пытается все же как-то объяснить свои поступки, сразу же
возникает <нерусская>, цирлих-манирлих фигура западно-
го занудливого образца вроде Лембке, который в разговоре
с младшим Верховенским так объясняет свою позицию:
<Мы только сдерживаем то, что вы расшатываете, и то, что
без нас расползлось бы в разные стороны. Мы вам не вра-
ги, отнюдь нет, мы вам говорим: идите вперед, прогресси-
руйте, даже расшатывайте, то есть все старое, подлежащее
переделке; но мы вас, когда надо, и сдержим в необходи-
мых пределах и тем вас же спасем от самих себя, потому
что без нас вы бы только расколыхали Россию, лишив ее
приличного вида, а наша задача в том и состоит, чтобы
заботиться о приличном виде> (7, с. 332).

Стремление показать независимость репродукции от
новых веяний настолько сильно в русской критике, что
Щедрин, например, отказывается связывать новое и опас-
ное развитие жизненного уклада с новыми социальными
учениями: <В то время, - пишет он о глуповских време-
нах, - еще ничего не было достоверно известно ни о ком-
мунистах, ни о социалистах, ни о так называемых нивелля-
торах вообще. Тем не менее, нивелляторство существова-
ло, и притом в самых обширных размерах. Были нивелля-
торы <хождения в струне>, нивелляторы <бараньего рога>,
нивелляторы <ежовых рукавиц> и проч. и проч. Но никто
не видел в этом ничего угрожающего обществу или подры-
вающего его основы. Казалось, что ежели человека, ради
сравнения с сверстниками, лишают жизни, то хотя лично
для него, может быть, особливого благополучия от сего не
произойдет, но для сохранения общественной гармонии
это полезно и даже необходимо... Такова была простота
нравов того времени, что мы, свидетели эпохи поздней-
шей, с трудом можем перенестись даже воображением в те
недавние времена, когда каждый эскадронный командир,
не называя себя коммунистом, вменял себе, однако ж, за
честь и обязанность быть оным от верхнего конца до ни-
жнего> (6, с. 81-82).

Соответственно, и фигуры активных деятелей социаль-
ного строительства радикальнейшим образом различаются
в западной и русской критике^. У Оруэлла это безликий
<старший брат>, у Хаксли - утонченный, умный, искупа-
ющий свои прегрешения перед кондиционированной со-
циальностью гипнопедии, инкубаторов, предпрограмми-
рования Мустафа Монд, который и о науке может погово-
рить со знанием дела, и об искусстве. А у Щедрина это
обычный прохвост, он так описывает портрет своего героя:
<Одет в военного покроя сюртук, застегнутый на все пуго-
вицы, и держит в правой руке сочиненный Бородавкиным
<Устав о неуклонном сечении>, но, по-видимому, не чита-
ет его, а как бы удивляется, что могут существовать на
свете люди, которые даже эту неуклонность считают нуж-
ным обеспечивать какими-то уставами. Кругом - пейзаж,
изображающий пустыню, посреди которой стоит острог;
сверху, вместо неба, нависла серая солдатская шинель> (6,
с. 80).

Если попытаться разделить критику на позитивную и
адресную части, то мы получим довольно четко выражен-
ный эффект: в позитивной части почти не будет различе-
ний. То, о чем писали в свое время Щедрин и Достоевс-
кий, будет лишь детализировано, подкрашено сексом, внут-
ренними конфликтами, чем-нибудь назидательно-завлека-
тельным вроде заповедника <дикарей> Хаксли или минис-
терств Оруэлла, что даст возможность прямых сравнений.
Но основные принципы: обезличивание, регламентация,
<осчастливление>, стандартизация, разрыв между правя-
щей элитой и народом останутся в арсенале критики пос-
тоянными. Критика, правда, потеряет несколько в остроте
и злости, зато получит черты квазинаучной объективности
и серьезности в духе программы-прогноза Хаксли: <Любовь

^ Э.И.'. Опять? (Перед словом <русской> рукой Э.В. Ильенкова встав-
лено: <демокр[атической]>. - С.Н.).

28

к ярму нельзя утвердить без глубокой и радикальной лич-
ной революции в человеческих головах и телах. И чтобы
совершить такую революцию, нам, среди другого, требу-
ются следующие открытия и изобретения. Во-первых, бо-
лее усовершенствованная техника взаимного общения, что
может достигаться с помощью кондиционирования детей,
а также и с помощью медикаментов, таких как скополо-
мин. Во-вторых, полное развитие науки о несходстве чело-
веческих склонностей, что позволило бы правительствен-
ным чиновникам направлять любого наперед заданного
индивида на положенное ему место в социальной и эконо-
мической иерархии, ведь люди не на своем месте имеют
тенденцию питать опасные мысли о социальной системе и
заражать остальных своим недовольством. В-третьих, пос-
кольку социальная реальность, какой бы она ни была со-
вершенной, есть нечто такое, от чего у людей возникает
необходимость иметь время от времени передышку, необ-
ходима замена для алкоголя и других наркотиков; их сле-
дует заменить чем-то таким, что было бы одновременно
менее вредным и давало бы больше удовольствия, чем джин
или героин. В-четвертых, и это было бы долговременным
проектом, рассчитанным на несколько поколений жизни в
условиях тоталитаризма, - надежная система евгеники,
направленная к стандартизации человеческого продукта для
удовлетворения потребностей руководства в специализи-
рованных кадрах> (5, р. XIII).

Но вот в части адресной заметны крайне знаменатель-
ные колебания: западная буржуазная критика связывает
все эти утопии с наукой, и если присмотреться к философ-
скому вооружению критиков, - со взглядами XVIII в" с
тем взглядом метафизического материализма, по которому
человек - пассивный и бессильный продукт обстоятельств.
Еще Маркс, как известно, решительно выступая против
этой обезоруживающей человека тенденции <естественно-
го> его истолкования, писал, например, в тезисах о Фейер-
бахе: <Материалистическое учение о том, что люди суть
продукты обстоятельств и воспитания, что, следовательно,
изменившиеся люди суть продукты иных обстоятельств и
измененного воспитания, - это учение забывает, что об-
стоятельства изменяются именно людьми и что воспита-
тель сам должен быть воспитан. Оно неизбежно поэтому
приходит к тому, что делит общество на две части, одна из
которых возвышается над обществом> (24, т. 3, с. 2). От
того, кто именно оказывается на этом возвышении, и за-
висят в конечном счете контуры мира в западной буржуаз-
ной критике.

Для русской критики^ XIX в. эта точка зрения непри-
емлема. Для нее политика - особая область, по отноше-
нию к которой ни искусство, ни наука не имеют решающе-
го голоса. В свете того, что нам известно сегодня о твор-
честве, о процессах обновления, позиция русских крити-
ков более точна. Она позволяет увидеть то неправомерное
смешение объектов, которое вызывается предельно про-
стым обстоятельством: наука и искусство находятся по раз-
ные стороны репродукции, предметы их не совпадают, и
видят они друг друга не непосредственно, а лишь через
призму социальной репродукции.

Эффект видения через призму репродукции и лежит,
нам кажется, в основе конфликта искусства и науки. Ис-
кусство видит науку в ее приложениях, то есть только через
те продукты научного творчества, которые прошли про-
верку на социальную ценность, <издаются большими тира-
жами>, внедрены в общественную жизнь, включены во
всеобщую систему репродукции. Искусство не видит исто-
рии этих приложений, того во многом случайного сцепле-
ния множества деятельностей и промежуточных результа-
тов, которое образует <интим> науки, смысл и содержание
ее жизни. С точки зрения искусства, наука и репродукция
видятся сращенными, выглядят единым целостным телом
со своими внутренними законами изменения. И посколь-
ку движение репродукции совершается явно независимым
и во многом непредсказуемым для искусства способом,
само это развитие и наука - его источник - предстают
непонятными, иррациональными, чуждыми силами. Любой
упрек, любая жалоба, любая критическая стрела, пущен-
ная в репродукцию, обязательно попадает и в науку.

С другой стороны, и наука видит искусство через реп-
родукцию, через тот человеческий материал и те системы
ценностей, ориентировок, установок, которые обнаружи-
ваются в наличном общественном бытии, в сложившихся
системах репродукции. И поскольку системы эти с по-
мощью науки заполняются вещными элементами, человек
в его основных репродуктивных функциях вытесняется

^ Перед словом <критики> рукой Э.В. Ильенкова вставлено:
<демокр[атической]>. - С.Н.

30

машинами и автоматами, в науке возникает иллюзия ин-
фляции человеческих ценностей, неподготовленности че-
ловека к тем <прорывам> и <завоеваниям>, которые могло
бы обеспечить квалифицированное приложение накоплен-
ных наукой знаний. Возникает вдея несостоятельности
человека, его отставания от темпов научно-технического
развития, что превращает невежество и алчность в реаль-
ные силы, которые, по словам Дж. Бернала, <искажают
науку, отклоняют курс ее развития в сторону войны и раз-
рушения> (1, с. 279). Падение доли человеческого в репро-
дукции наука воспринимает как признак несовершенства
человека, и ответственными за это несовершенство, за
неквалифицированное и даже преступное использование
достижений науки объявляются системы подготовки лю-
дей к жизни, в том числе и искусство.

В отличие от гуманитарной критики науки и возмож-
ных результатов ее приложений, научная критика искусст-
ва выгладит менее шумной и известной, но она есть. Эта
критика существует не только в рамках <измеримых харак-
теристик>, когда продукты науки и систем воспитания на-
чинают к удовольствию ученых сравниваться по быстро-
действию, надежности, точности, с чего, например, и на-
чался у нас спор лириков и физиков, но и в рамках более
широкого социального плана ответственности за происхо-
дящее, когда потрясения и катастрофы последних десяти-
летий объявляются закономерным продуктом деятельнос-
ти писателей и философов, психологичвски их подгото-
вивших. Сноу, например, так описывает недоумения од-
ного из видных ученых: <Почему большинство писателей
придерживается таких взглядов на общество, которые уже
во времена Плантагенетов (XII-XIV вв. - М.П.) были оп-
ределенно невежественными и устаревшими? Разве это не
так для большинства писателей двадцатого века? Девять из
десятка тех, кто властвует в литературе нашего времени,
разве не выглядят они не только политическими глупцами,
но и политическими негодяями? Разве не влияние всего
того, что они воспевают, подготовило почву для Освенци-
ма?> (4, р. 7).

Взаимная мистификация, связанная с тем, что для на-
блюдательных пунктов искусства и науки события и люди
повернуты различными сторонами, усугубляется еще и тем,
что как наука, так и особенно искусство, до сих пор пребы-
вают в состоянии журденовского неведения относительно
собственной социальной функции и того способа, каким
эта функция реализуется.

Мы говорим, это особенно относится к искусству, не
потому, что искусство вообще менее способно к самосоз-
нанию, а скорее как раз по обратной причине: слишком уж
много существует на свете теорий искусства, причем тео-
рий по источнику явно внешних, возникших за пределами
искусства. В значительной мере это объясняется тем, что
искусство всегда было и до сих пор остается острым сред-
ством воздействия на человека, так что от обращений афин-
ских политиков к Народному собранию с просьбами при-
нять решение <ми комодин ономасти> - не выводить в
комедиях лиц под их подлинными именами - (см. 25, с.
58) до более поздних регламентаций и ограждений тянется
преемственная нить самозащиты ритуала от искусства, и в
этом смысле элементарно заблуждаются те, кто, вроде Камю,
считает <литературу отрицания> специфически буржуазной:
<Можно сказать, - писал Камю, - что почти до Француз-
ской революции литература целиком или в подавляющей
части была литературой гармонии, и только с той поры,
когда укрепилось возникшее в революции буржуазное об-
щество, начинает развиваться и литература отрицания> (8,
S. 19). Литература, как и искусство вообще, всегда подвер-
галась контролю и регламентации, а сама эта регламента-
ция выливалась, как правило, в теорию искусства, в указа-
ние искусству его места и функции. Это умел делать уже
Платон, который в <Государстве> (316, 369, 376) вполне
сознательно обосновывает идею <полезного> искусства.

В отличие от искусства наука, если речь идет о естес-
твознании, сравнительно долгое время развивалась без рег-
ламентирующего воздействия извне. И хотя недостатка в
теориях науки также не ощущалось, все философские сис-
темы нового времени так или иначе определяли место ес-
тествознания и в процессах познания и в социальной жиз-
ни, период свободного развития, сменившийся в первой
половине XX в. периодом <организованной> или <боль-
шой> науки, как и очевидность, <измеримость> влияния
науки на обновление социальных структур, создали здесь
более благоприятные условия для самосознания, чем те,
которые когда-либо существовали у искусства. Однако и в
науке процесс самосознания едва начат, и на сегодняшний
день наука и искусство остаются великими журденами, к
тому же журденами враждующими, плохо сознающими свои
силы и почти не умеющими их использовать. Конфликт
между наукой и искусством, как и всякая ситуация, когда
появляется возможность канализировать собственные беды
и горечи в адрес соседа, лишь мешает этому процессу са-
мосознания.

5. Канон науки

По справедливости разговор о канонах надо бы начи-
нать с искусства - оно явление более древнее, чем наука
(здесь и ниже в термин <наука> включается главным обра-
зом естествознание), да и каноника искусства разрабаты-
валась уже древними, Аристотелем и александрийцами:
грамматиками и литературоведами - <каллимаховыми пса-
ми>. Но начать с канонов искусства значит заведомо встать
на позицию усечения соседа - ограничения науки, пред-
писания ей линии поведения, которая может оказаться не-
состоятельной для нашего мира научно-технической рево-
люции.

Таких попыток, когда за исходное, за момент опреде-
ленности и стабильности бралась каноника искусства или
социальная стабильность как таковая, или блаженство в
репродукции - <счастье>, совершалось немало, и все эти
попытки заканчивались близким результатом: надо обуз-
дать науку. Идет ли речь об этическом формализме И. Канта
или о бого- и мифостроительстве на песке христианской
нравственности, или о нравственном социализме, или о
средневековой коммуне, всякий раз возникает задача явить
миру такое общество, в котором все отношения, основа-
ния и законы вытекали бы из нравственности и только из
нее. При этом обязательно кивают в сторону науки - и на
нее следует распространить это исходное основание нрав-
ственности, <разрешить> только такие научные исследова-
ния, которые не шли бы в ущерб нравственности, в первую
очередь нравственности самих исследователей. И как бы
ни спорили насчет <счастья>, считая его основой нрав-
ственности или противопоставляя счастье и взаимное рас-
положение людей как исключающие друг друга нравствен-
ные категории по рассуждению типа - счастлив и зверь,
грызущий добычу, а взаимно расположены могут быть только
люди, в конечном счете все остается на своих местах, ви-
новатой остается наука.
Если стабильность, в какой бы она форме ни бралась,
лично-нравственной или социально-репродуктивной, по-
ложена в основу, то стабильным, не доступным обновле-
нию оказывается и все остальное. Тогда волей-неволей все
виды творчества становятся излишними, теряют социаль-
ную нагрузку. Получается как в <Бравом новом мире> у
Мустафы Бонда: <Мы вынуждены думать о стабильности,
мы не хотим меняться. Всякое изменение - угроза ста-
бильности. В этом еще одна причина того, что мы не так
уж спешим с внедрением новых изобретений. Каждое от-
крытие в чистой науке является потенциально подрыв-
ным. Даже науку нам приходится рассматривать как по-
тенциального противника, да, и науку... И в этом одна из
составляющих цены за стабильность. Не только искусство
несовместимо со счастьем. Несовместима и наука. Наука
опасна, нам приходится держать ее накрепко закованной и
под постоянным прицелом> (5, р. 153).

Поэтому остается лишь второй путь: положить в осно-
вание нестабильность, развитие, и попытаться понять воз-
можность и счастья и взаимного расположения в условиях
движения и развития, в условиях того, что К. Маркс и Ф.
Энгельс называли коммунизмом: <Коммунизм для нас нс
состояние, которое должно быть установлено, не идеал, с
которым должна сообразоваться действительность. Мы
называем коммунизмом действительное движение, кото-
рое уничтожает теперешнее состояние> (24, т. 3, с. 34).

Чтобы понять механику этого действительного движе-
ния, нам необходимо иметь в виду то принципиальное
возражение против всякого рода умозрительных схем, ко-
торое Маркс выдвигает против гегелевского принципа тож-
дества народного самосознания и государственного строя:
<Отсюда можно было бы, напротив, вывести только требо-
вание такого государственного строя, который заключает в
себе самом, в качестве определяющего начала и принципа,
способность прогрессировать вместе с развитием созна-
ния, прогрессировать вместе с действительным человеком.
Но это возможно только при условии, если <человек> стал
принципом государственного строя> (24, т. 1, с. 140). Но
выявить возможность такого строя вообще, возможность
действительного движения, в котором может быть реали-
зован действительный, прогрессирующий человек как при-
нцип и мера социального устройства, значит действовать в
уверенности, что стихийное изменение репродукции или
социальная история не имеет внутреннего вектора разви-
тия, не есть <самодвижение>, <саморазвитие> репродук-
ции, а лишь нейтральное основание, лишь условие для
самодвижения и саморазвития других сущностей, в первую
очередь человека. Ведь если бы оказалось, как это иногда
изображают, что история и в самом деле движется по Геге-
лю, что существует какой-то <дух времени>, <цайткайст>,
способный регулировать обновление репродукции, нести
цели обновления, выстраивать исторические события в
необходимую последовательность моментов, то всякий
разговор о человеке - творце истории, ее принципе, мере
стал бы беспредметным. Нам пришлось бы солидаризиро-
ваться в этом вопросе с экзистенциализмом, с возведен-
ным в догмат веры бессилием перед ходом истории. Имен-
но поэтому и приходится начинать с канона науки, с про-
цесса и механики обновления репродукции.

Здесь первым вопросом и первым позитивным подхо-
дом к научной канонике является выяснение природы го-
могенности репродукции и научного продукта. Чтобы ока-
зывать какое-то воздействие на сложившуюся всеобщую
форму репродукции, произведения научного творчества
должны обладать некоторой суммой свойств, позволяю-
щих им проникать в репродукцию, входить в отношения
сравнения с элементами ее наличной формы, то есть це-
лый ряд свойств научного продукта должен быть предза-
дан научному творчеству, априорно определять его, как
грамматика и словарь определяют человеческую речь. Сумма
таких априорных определений, правил творчества и со-
ставляет канон науки.

Сначала нам следует убедиться, что процесс вхождения
продуктов науки в репродукцию и освоения их репродук-
цией действительно существует. Установить это несложно.
Процесс исследован и на микро- и на макроуровне. Отно-
сительно объема и темпа этого процесса собран достаточ-
но представительный материал. Изучение собранных дан-
ных показывает, что где-то с середины XVIII в. начинает
действовать новый механизм обновления репродукции,
основанный не на постепенной эволюции отдельных на-
выков и профессий, а на их замене другими навыками,
профессиями, технологиями. Если применить здесь био-
логическую аналогию, то именно в это время начинается
переход от практического бессмертия навыков и профес-
сий к их смертности как механизму эволюции-совершен-
ствования.
Переход описывался многократно в красочных анало-
гиях бегуна, пробегающего на последних метрах марафон-
ской дистанции всю современную историю науки и техни-
ки, или же в аналогиях эффекта <непосредственной дан-
ности>, по которому в науке всегда живет и здравствует
около девяноста процентов когда-либо живших ученых.
Но для наших целей значительно более важна другая ха-
рактеристика: средний срок жизни навыков и профессий в
сложившейся форме репродукции. Чем этот срок меньше,
тем выше темп этого нового типа обновления и, соответ-
ственно, тем большую роль в обновлении играет наука.
Проделать такое исследование несложно, нужно только
<пометить> навыки и профессии, проследить, когда они
появились и когда исчезли или оказались в отношениях
конкуренции с другими навыками.

Если покопаться в истории репродукции и пометить
навыки XIII-XrV вв., то они почти все окажутся <вечны-
ми>. Двигаясь к их возникновению, мы всякий раз будем
оказываться на Олимпе, чувствовать себя учениками богов
и богинь, от которых мы получили в дар все навыки и
искусства. Двигаясь же к их исчезновению, мы встретимся
с крайней неоднородностью. Ткачество, например, <дар
женщинам от Афины>, будет заменено ткацким станком
сравнительно рано, в XV в., тогда как <дар Деметры>, зем-
лепашество, будет существовать еще очень долго, и срав-
нивая, например, изображение пахоты в <Поднятой цели-
не> и в <Илиаде>, мы даже будем испытывать некоторые
сомнения насчет прогресса в организации и стимулирова-
нии земледельческого труда:

Сделал на нем и широкое поле, тучную пашню,
Рыхлый, три раза распаханный пар; на нем землепашцы
Гонят яремных волов, и назад и вперед обращаясь;
И всегда, как обратно к концу приближаются нивы,
Каждому в руки им кубок вина, веселящего сердце,
Муж подает; они, по своим полосам обращаясь,
Вновь поспешают дойти до конца глубобраздного пара.

(Илиада, XVIII, 541-547).

Но вот если пометить навыки и профессии нашего вре-
мени, то, не говоря уже о том, что почти на каждом из них
окажется метка вполне земного изобретателя или изгото-
вителя, мы обнаружим, что средний срок их жизни крайне
невелик - 10-15 лет, хотя, конечно, есть среди них и ре-
ликты вроде того же земледелия, где, правда, быков поуба-
вилось, но основная схема: поле, плуг, тягло, пахарь -
остается в силе, хотя и здесь уже наука готовит радикаль-
ный подкоп: <Представим себе... то время, когда экономи-
ка синтеза пищи одержала верх над старинными традици-
онными способами ее получения, - приглашают нас по-
мечтать А.Н. Несмеянов и В.М. Беликов. - Несколько
огромных заводов, расположенных в разных местностях
страны, богатых углем или нефтью, вырабатывают потреб-
ную населению пищу. Занимают они в сумме площадь в
несколько сотен квадратных километров. Столь трудоем-
кое и малоспособное к прогрессу сельское хозяйство ото-
шло в прошлое... Отошла в прошлое и индустрия, снабжа-
ющая сельское хозяйство машинами, горючим, удобрени-
ями, средствами борьбы с полевыми вредителями. Освобо-
дилось для более производительной работы 34% населе-
ния, занятого в народном хозяйстве и ныне работающего в
сельском хозяйстве> (26, с. 23).
Что же из этого следует?

Прежде всего, независимо от того, каким способом на-
уке удается обновлять социальную репродукцию в столь
быстром темпе, возникает, очевидно, задача, непосредствен-
но соотнесенная с целями искусства; проблема миграции
навыков и профессиональной нестабильности. Сегодня мы
уже не можем обеспечить человеку профессию <на всю
жизнь> или, тем более, ориентировать его на ту или иную
наследственную специальность. Иными словами, сегодня
уже невозможна, объективно реакционна литература ут-
верждения традиций, литература героев <с кого жить>, а
вместе с ней и та конформистская воспитательная функ-
ция литературы, которую сформулировал еще Протагор:
<Когда дети усвоили буквы и готовы понимать написан-
ное, как до той поры понимали с голоса, учителя кладут им
на столы творения хороших поэтов, чтобы они их читали,
и заставляют детей усваивать их, - а там много наставле-
ний, много повестей и похвал и прославлений древних
доблестных мужей, - чтобы ребенок, соревнуясь, подра-
жал им и стремился стать таким же> (Платон. Протагор,
325 Е - 326 А).

Нужна какая-то новая литература, и если литература
оставляет за собой функцию поучения, различения добра и
зла, то эта литература должна, видимо, быть не исчислени-
ем примеров для подражания, не прославлением социаль-
но-полезной и необходимой для нужд момента <обоймы>
ролей и должностей, а скорее литературой движения пси-
хологических установок, психологической динамики, по-
могающей человеку принять подвижный мир обновления
и найти в нем свое место.

Ясно, что здесь сразу же возникает вопрос: настолько
ли хорош этот новый мир, чтобы помогать с ним осваи-
ваться, участвовать в меру сил в приспособлении человека
к этому миру? Не следует ли, совсем напротив, встать на
позицию спасения человека от этого нового мира, помочь
ему сохранить традиционные ценности? Здесь, по сущест-
ву, скрыто множество частных вопросов: куда движется
мир в процессе научно-технической революции? Что имен-
но считать человеческими ценностями? Совпадает ли дви-
жение мира репродукции с движением действительного
человека? Должно ли <приспособление> пониматься как
совпадение с наличными формами движения репродукции
или как критическая, отрицающая <сращивание> человека
и должности позиция? Все эти вопросы важны, но наибо-
лее интересны для наших целей два первых: куда движется
мир репродукции и в чем состоит человеческое.

Вопрос о том, куда движется мир социальной репродук-
ции под давлением обновляющего эффекта науки, крайне
важен для искусства, хотя для самой науки это вопрос праз-
дный, ей попросту нечего на него ответить. Наука не знает
и знать не может, кто, как, когда, в каких целях найдет
способ применить накопленное наукой знание к решению
тех или иных проблем. И уже заведомо науке не дано средств
и сил реализовать собственные проекты. Допустим, на-
пример, что химико-сельскохозяйственные Васюки, о ко-
торых пишут Несмеянов и Беликов, окажутся реальностью:
сельское хозяйство исчезнет, исчезнет, соответственно,
огромная масса навыков, профессий, технологий, и соот-
ветствующая группа людей, около трети трудоспособного
населения будет переориентирована на другие виды дея-
тельности. Можно ли будет считать эту акцию по искоре-
нению сельского хозяйства научной? Видимо, нет. Или, во
всяком случае, не совсем.

Акция была бы бесспорно научной по генезису: без пред-
варительной научной деятельности по изучению состава
продуктов питания, процессов их синтеза, без разработки
соответствующих технологий такая акция стала бы невоз-
можной. Но дальше-то начинается что-то совсем иное.
Начинается внедрение, где нужны решения, организация
деятельности массы людей, работа по переквалификации
трети трудоспособного населения и т.п. Все это явно выхо-
дит за рамки компетенции науки, совершается за ее пре-
делами и независимо от нее.

Но почему такие вещи все-таки совершаются или не
совершаются? Что определяет решения и деятельность по
их реализации? Ответ здесь прост: цена продукта. Если за
одни и те же продукты покупателю предлагают расплачи-
ваться по нескольким таксам, платить, скажем, за тот же
самый дневной рацион или 2-3 копейки, или 40 копеек
(расчеты по двум вариантам химического производства),
или около двух рублей, то покупатель, видимо, независимо
от его психологических установок, убеждений, мыслей
насчет роли науки, предпочтет расплачиваться по самой
дешевой из такс. И это аргумент не от науки, а от человека,
от его естественного стремления получить больше на еди-
ницу затрат, что во всеобщей форме репродукции, в эко-
номике, как раз и составляет смысл и суть борьбы за повы-
шение производительности труда. Наука в данном случае
лишь предлагает варианты и рецепты, но выбор произво-
дится не наукой, а потребителем, кем бы он ни был, чело-
веком, социальной группой, структурой, технологией, ор-
ганизацией и т.п.

Важно отметить, что ни о какой конкретной направ-
ленности таких выборов, о предсказании, предвидении здесь
не может быть и речи, поскольку на складывающуюся к
данному моменту систему вариантов, хотя она и ориенти-
рована на <спрос> как на нечто устойчивое и постоянное,
накладывается многослойная неопределенность, связан-
ная, во-первых, с тем, что нельзя предсказать открытие, а
если бы можно было это сделать, то не стоило бы и огород
городить, заниматься научной деятельностью, и, во-вто-
рых, с тем, что контакт науки с наличной системой репро-
дукции носит многоступенчатый, <шаговый> характер,
предполагающий разрывы, задержки, независимую друг от
друга деятельность многих людей. Когда, например, физи-
ки открывают и экспериментально подтверждают ряд при-
нципов распространения света, а затем практики обнару-
живают, что эти принципы можно использовать для увели-
чения и создают электронный микроскоп, то в самой на-
уке это два отдельных события, разделенных по времени
промежутком более 50-ти лет и не выводимых друг из дру-
га.

Точно такая же неопределенность возникает и на входе
в репродукцию. Попытки предвидеть, рассчитать, сплани-
ровать здесь редко удаются. Англичане, например, в 1954 г.
приняли широкую программу строительства атомных элек-
тростанций, в разработке которой принимали участие и
ученые и экономисты. Лет через семь выяснилось, что
программа может обернуться экономической катастрофой,
и получилось это не потому, что плохо считали, а потому,
что, как пишет редактор журнала Дж. Мэд доке,
<произошло совершенно неожиданное скачкообразное
уменьшение стоимости строительства обычных станций.
Скачок был настолько значителен, что надежды на конку-
рентоспособность энергии, выработанной на атомных элек-
тростанциях, для Англии не оправдались> (9, р. 156).

И все же, в каком-то смысле мы можем говорить здесь
о векторе движения, связанном с общей тенденцией выбо-
ра более оптимальных, <дешевых> вариантов производства
продукта потребления, причем этот определитель обнов-
ления репродукции явно не зависит от науки. Хотя на него
наслаивается много побочных явлений, действие этого
критерия очевидно: под воздействием науки доход надушу
населения в развитых странах удваивается каждые 20-25
лет (27, с. 289), и кумулятивный эффект этого роста, на-
копленный развитыми странами, выглядит весьма внуши-
тельно: доход на душу населения в развитых странах сегод-
ня в 15-20 раз выше, чем в остальном мире (10, р. 959-960).

Вместе с тем, если бы речь шла только о действии этого
критерия, стимулирующего рост производительности тру-
да и любые попытки снизить затраты на производство еди-
ницы продукции, то у искусства вряд ли возникла бы почва
для критики процесса обновления, а заодно и главной силы
этого процесса - науки. Критика могла бы исходить лишь
из самых скверных представлений о человеческой приро-
де, а именно из представления о рабском состоянии как о
состоянии естественном и необходимом для человека. Воз-
никало бы то, о чем сегодня часто пишут буржуазные со-
циологи, как о темных сторонах проблемы свободного вре-
мени, и о чем все-таки лучше других писал Хаксли: <Они
любят свою работу, - говорит у него Мустафа Монд. -
Она детски проста и легка. Никакого напряжения голове
или мускулам. Семь с половиной часов легкого, неизнуря-
ющего труда, а затем рацион сомы, игры, неограниченные
совокупления, эротофильмы. Чего им еще требовать? Они
могли бы, правда, требовать уменьшения рабочего време-
ни. И конечно же, мы могли бы дать им больше свободно-
го времени. Технически очень просто сократить рабочий
день для низших каст до трех или четырех часов в день. Но
вот были бы они от этого более счастливы? Нет, не были
бы. Лет полтораста тому назад провели эксперимент: для
всей Ирландии установили четырехчасовой рабочий день.
И что из этого получилось? Беспокойство и резкое увели-
чение потребления сомы, вот и все. Эти три с половиной
часа добавочного досуга вовсе не оказались источниками
счастья, люди старались отдохнуть от них> (5, р. 153).

Но, к сожалению, на действие основного критерия вы-
бора, на <аргумент от человека>, накладывается действие и
другого критерия - <аргумента от национального государ-
ства>; так что движение репродукции подчинено не только
повышению жизненного уровня людей, но и раду требова-
ний, связанных с фактом сосуществования национальных
государств как высшей для нашего времени социальной
единицы. Заботы о целостности, безопасности, военном и
экономическом превосходстве накладывают свою печать
на системы выбора и результаты отбора, направляют про-
цесс обновления к целям, которые могут быть тлубоко чужды
человеку. Более того, и в условиях сосуществования двух
систем это особенно ощутимо, <аргумент от национально-
го государства> затягивает всех соревнователей в бесконеч-
ную научно-техническую гонку, отстать от которой или
выйти из которой значило бы совершить акт национально-
го самоубийства. Гонка ускоряет процессы обновления,
делает повышение темпов обновления условием существо-
вания и выживания национального государства. Гонка ста-
вит науку, а с нею и все виды творчества в привилегиро-
ванное положение, ни одно государство не рискнуло бы
сегодня всерьез поссориться с наукой, все они вынуждены
воспроизводить и стимулировать творчество в таких мас-
штабах, о которых раньше не приходилось и мечтать. Но та
же гонка и страх отстать в этой гонке ставит мир на грань
катастрофы, когда ради сохранения института националь-
ного государства может быть поставлено на карту сущес-
твование человечества вообще.
Механику этого внешнего стимулирующего воздейст-
вия на процессы обновления, хотел он того или нет, пре-
красно выразил в 1940 г. сенатор Дауни в речи по поводу
открытия атомной энергии: <За последний год было сдела-
но решающее открытие, и, если его коммерческое исполь-
зование станет совершившимся фактом, - а как об этом
пишут даже осторожные ученые мира, это обязательно
произойдет, - мы с вами станем свидетелями гибели на-
шей нефтеперерабатывающей и угольной промышленнос-
ти, коммунального хозяйства и многого другого... Амери-
канские бизнесмены считают, что дальнейшее исследова-
ние любой формы энергии, которую можно столь дешево
производить и которая приведет к гибели огромной части
нашего предпринимательства, должно быть прекращено
правительством. Но, увы, господин президент, немецкие
химики работают день и ночь, стараясь усовершенствовать
овладение этой новой формой энергии, и, если мы будем
только плестись за ними, это приведет к огромной катас-
трофе для американской цивилизации> (28, с. 61).

Этот довод: <Но, увы, господин президент>, - всегда
решает в таких вопросах, как лететь или не лететь на Луну,
Марс, Венеру, выдумывать или нс выдумывать межконти-
нентальные ракеты, атомные подводные лодки, термоя-
дерные бомбы, системы наблюдения и оповещения и т.п.
Весь этот опасный мусор вовсе не является продуктом того,
что Маркс называл <деятельным невежеством>. Совсем на-
против, в современных условиях он необходимое и неиз-
бежное следствие соревнования национальных государств
и двух систем. Поэтому даже здесь позиция голого отрица-
ния и лобовой критики науки была бы беспочвенным дон-
кихотством и явно несправедливым делом: наука не имеет
голоса в решении всех этих вопросов. Иное, конечно, дело,
может ли наука получить такой голос и, пользуясь своим
привилегированным положением, способна ли она влиять
на ход событий. Но это уже вопрос другой, вопрос о граж-
данской позиции ученых, а не о социальной функции науки
как института общественного обновления.

Если попытка понять, куда движется репродукция и кто
ответственен за направление движения, показывает, что
наука к этому имеет весьма косвенное отношение, что дей-
ствительное направление движения складывается как со-
вместный результат выборов от нужд человека и от нужд
национального государства, то второй вопрос - о челове-
ческих ценностях - выглядит куда запутаннее и сложнее.

Путали здесь все: философия, искусство, наука. Но ос-
новная путаница происходит все же, нужно признаться, от
философии, от неразличенности весьма важных и несво-
димых друг к другу категорий репродукции и творчества,
которые до сих пор сосуществуют в терминах типа <дея-
тельность>, <мышление>, <практика>, <труд>. Только по-
пытки исследовать точными методами творчество вскрыли
несостоятельность отождествления репродукции и твор-
чества, разнотипность деятельности по закону и деятель-
ности по канону^.

Вместе с тем, само это отождествление имеет свою ис-
торию. В философии это линия Локк-Юм-Кант-Фихте, в
которой затруднения, связанные с отказом от теологичес-
ких постулатов сотворенности мира по слову божьему и
богоподобия человека (<врожденные идеи>) и попытки обос-
новать сенсуалистические теории познания завершились в
философии И. Г. Фихте идеей тождества объекта и субъек-
та, я действующего и я мыслящего^. Примат дела, под
знаком которого проходила эта трансформация философ-
ской проблематики, как раз и привел к тому результату,
что творчество оказалось на периферии философского вни-
мания, по-существу за пределами предмета философии^, тогда
как репродукция - деятельность по закону, развернутая в
бесконечный повтор, - стала полновластным представи-
телем категории бытия, в которой, и это действительно
так, осуществлено тождество мысли и действия, мысли и
бытия.

Но это лишь одна сторона путаницы, способная в ка-
кой-то мере объяснить неизученность процессов творчес-
тва. Вторая состояла в том, что единственно достойным
имени знания в философии нового времени признавалось
лишь одно - научное знание. Отсюда и возникала та ха-
рактерная для немецкой классики идея включения объекта
в субъект, когда оба они оказываются различенными толь-
ко по степени формализации, а по-существу, - гомогенны-
ми^. В субъекте нет ничего, что не могло бы предстать

^ Со слов <Только попытки...> и до конца абзаца жирно подчеркнуто
Э.В. Ильенковым с большим знаком вопроса. - С.Н.
^ Э.И:. А разве это не одно и тоже <я>?
^ Э.И:. ?! у Фихте?

^ Э.И:. А разве нет? Разве <субъект> не является прежде всего <объек-
том>, - телом среди прочих тел? Это и Спиноза, не только Фихте. И
Фейербах, и Гегель и Маркс.

_43

предметом и стать объектом; объект лишь <для себя> субъ-
ект, а тот остаток субъективности, который вынуждает все-
таки отличать субъект от объекта, есть только непознанная
пока, неформализованная <в себе> часть субъекта. Гегель
пишет об этом процессе: <Дух, который знает себя в таком
развитии как духа, есть наука. Она есть его действитель-
ность и царство, которое он создает себе в своей собствен-
ной стихии> (24, т. 4, с. 13).

Эта вторая сторона путаницы^, которая дает себя чув-
ствовать и сегодня, создавала и создает иллюзию, будто
субъект исчерпывается в объекте, будто все в субъекте, в
человеке, в его мышлении доступно изучению обычными
методами науки^. Эта иллюзия и повела, собственно, ки-
бернетику на штурм творчества, в процессе которого она и
выявилась в качестве иллюзии, неправомерного смешения
двух разнопорядковых явлений.

Так что же наука может и чего она не может, что ей
положено по канону и чего не дано? Если обратиться к
истории возникновения и философской санкции основ-
ных естественно-научных понятий, что произошло еще в
XVII в. силами Ф. Бэкона, Р. Декарта и Т. Гоббса, то гра-
ницы научного познания и основные его правила предста-
нут довольно четкими. Отталкиваясь от Аристотеля, от его
концепта природы, лежавшего в основе христианского
миропорядка, эти философы, особенно Гоббс, создали
новый, <усеченный> концепт природы, который мы те-
перь называем <объектом>, <миром открытий>, <объектив-
ной реальностью> и т.п. Смысл изменений состоял в том,
что из представлений о сущности - универсальном кир-
пичике мира - были исключены так называемые <фор-
мальная> и <целевая> причины^. С помощью понятия
инерции-самодвижения две оставшиеся причины Аристо-
теля - <материальная> и <действующая> объединились в
понятие взаимодействия <тел>, одно из которых выступает
пассивной (<материальной>), а другое активной (<действу-
ющей>) половинкой <полной причины>. Эти <полные при-
чины>, а для будущего знания - <полные потенции> и
стали прототипом научного канона, а также и представле-
ний о предмете научного знания - объекте.

^ Э.И.'. Тебе бы такую <путаницу>...
^ Э.И.: <Сайенса>? Конечно, нет. А диалектикой? Да..
^ Э.И.: Это ведь Спиноза.

44

Схема: <если - то> и сегодня остается универсальной
для научного знания схемой^. Гипотеза, эксперимент, при-
нцип, закон, технология, - все обнаруживает в себе эту
схему. Но она универсальная не только для науки, она же
лежит в основе любого действия по закону, в основе репродук-
ции. Идея бесконечного повтора, достоверной связи собы-
тий с контролируемыми условиями имеет силу как для
области научного творчества, так и для области репродук-
ции, связывает эти области, может рассматриваться как
проекция репродукции на научное творчество, как апри-
орное со стороны репродукции определение научного твор-
чества. Правда, повтор в науке запрещен, нельзя открыть
дважды закон всемирного тяготения, но запрет на плагиат
не мешает науке требовать экспериментальной проверки,
которая может совершаться многократно; и это требова-
ние есть требование бесконечного повтора к любому про-
дукту науки.

Более того, <полные причины> безлики, поэтому упор
на достоверность, на обязательность и необходимость свя-
зи <если - то> превращает всю область научного знания в
царство безликих, слепых и автоматически действующих за-
конов^. По сути дела, это <голые> программы деятельнос-
ти. Попадая в социальную репродукцию, эти программы
обрастают системами отрицательной обратной связи, то
есть становятся уже не просто законами, но законами ак-
тивными, которые навязываются через деятельность пред-
метам труда, имеющим индивидуальные различия. В науке
же индивидуального нет, здесь оперируют только классами
и не выходя за пределы классов.

Индивидуальное, отходящее от нормы, неповторимое
оказывается недоступным для изучения научными метода-
ми, располагается за пределами предмета рауки^. Поня-
тый как область действия слепых, нс знающих исключе-
ния, автоматических, общих, безличных законов, такой
предмет или <объект> как раз и есть <природа> науки, при-
вычный для нас^ концепт природы. Она лишена эмоций,
всегда обязана одинаково отвечать на одни и те же вопро-
сы, неспособна вводить ни нас, ни ученых в заблуждение,

^ Э.И.'. Для <Сайенса>... Для позитивистов.

^22 Э.И.: Опять <Закон> - по <сайенсу> и только (лишь формальная и
формализованная схема закона, не Закон).
*23 э.И.: Сайенса? Ну и что?
* Э.И.: Вот именно.

45

увертываться от наших попыток познать ее, заставить слу-
жить нашим целям. Она инертна, стабильна, всегда и всю-
ду остается тем же самым - равнорасположенной ко всем
нам служанкой за все, выполняющей любые наши прихо-
ти, если нам удается хотя бы раз заставить ее сделать это.
Любой результат науки и есть такая удачная попытка. Он
имеет равную силу для всех времен, всех мест и всех людей
на земле, или, как эту мысль сформулировал Дж.К. Мак-
свелл, - <события, различенные только по месту и време-
ни, идентичны>. Применительно к репродукции, учитывая
безличность предмета науки ту же мысль можно сформу-
лировать и в нормах функционального определения: <чем
бы ни различались системы, у которых равные сигналы на
входе дают равные сигналы на выходе, они функциональ-
но неразличимы, идентичны>. Определения последнего рода
называют принципом <черного ящика>, они применимы ко
всему объему научного знания. Смысл их в том, что любое из
них суть такой наблюдательный пункт, с которого видны
лишь функции и совершенно неразличимы их носители^.

Входит ли человек в предмет науки? В этом гвоздь вопро-
са^. По мнению немецкой классики и по мнению многих
ученых, человек входит в предмет науки, целиком и пол-
ностью. Но если немецкие философы не шли дальше суб-
станциональной идентичности, то есть оставались в рам-
ках определения Максвелла, исключали из сущности чело-
века индивидуальное^, оставляя все же родовое, то наука
идет дальше: для нее человек исчерпаем не только в общих
родовых свойствах, но и в общих человеку и природе фун-
кциях. Если первый взгляд - основа нивелляторства среди
людей, то второй - основа нивелляторства среди людей и
вещей. Функционально описывая, например, систему фор-
мулой: <на входе три копейки, на выходе - стакан газиро-
ванной воды с сиропом>, мы тем самым описываем не
только частную должность человека - быть продавцом
газированной воды, но человека как такового, хотя, и это
очевидно, под ту же формулу подпадает и автомат, причем
подпадает таким способом, когда у науки нет операции, с

^ Э.И.'. Сайенс. а не наука в смысле Гегеля и Маркса.
^ Э.И.: А предмет науки в человека...

^ Э.И.: " Неправда. Они различали <дурную> и всеобщую индивиду-
альность. Никак они ее не <исключали>. Индивид[уальное] (личностное)
- das Selbst - одна из центр[альных) категорий и Фихте. и Шеллинга, и
Гегеля, и Фейербаха.

46

помощью которой она могла бы различить, где человек, а где
имитирующее его действия по той же программе железо.

Позиция науки в таких вопросах напоминает позицию
пассажира в кабине лайнера, который попытался бы, сидя
в кресле, решить, кто ведет машину: летчик или автопилот.
За рамками науки здесь нет проблемы: нужно пойти в ка-
бину и посмотреть. Но так только за рамками науки, в
самой науке подобная операция запрещена, она нарушала
бы принцип черного ящика. Схоласты в свое время спори-
ли, способен ли бог Аристотеля отличить Платона от Со-
крата. Этого не смогли бы сделать ни немецкие филосо-
фы-классики, ни наука. Более того, наука оказалась бы
неспособной отличить быка от трактора, для нее есть лишь
усилие на крюке или тяга. Она не смогла бы отличить или,
вернее, всегда способна найти такую позицию, когда не-
возможно отличить лошадь от вертолета или подводной
лодки, поскольку видна будет лишь <мощность>, которую
можно выразить, в частности, и в <лошадиных силах>^.

Эта сознательная, гибкая, активная слепота составляет
силу науки^, поскольку те переходы <в другой род>, кото-
рые в древности совершались от случая к случаю, вели к
замене человека в отдельных репродуктивных функциях
ослом, быком, орудием, совершаются теперь автоматичес-
ки. В исходе оказывается допускающая бесконечный пов-
тор функция, а не ее носитель. Инженер сначала рассчита-
ет нагрузки, а потом уже будет думать о том, ставить ли в
качестве привода мотор или достаточно будет легкого на-
жима руки.

Иными словами, наука знает человека только в репро-
дуктивных функциях, где он сила среди сил природы, част-
ный случай среди таких же частных случаев проявления уни-
версальных связей^. Но вот исчерпывает ли репродукция
человека? Лежат ли человеческие ценности в репродукции
или за ее пределами? Для любого вида деятельности, если
он допускает функциональное определение, а все виды
репродукции, деятельности по закону, заведомо такое оп-
ределение допускают - закон и есть такое определение, -
останутся в силе рассуждения о продавце газированной

^ Э.И.'. Ср. <Капитал>, те различение быка (и трактора) от человека
принципиально.

^ Подчеркнуто Э.В. Ильенковым. - С.If.
^ Э.И.'. Какая наука? Почитай Шеллинга и Фихте... Тогда не будешь
так писать!

_ 47

воды и автомате, то есть каким бы сложным ни оказался
закон деятельности, ни в этом законе, ни в самой деятель-
ности по закону нет ничего специфически человеческого.
С функциональной точки зрения, кондуктор автобуса и
железный ящик, куда приглашают опускать пятаки, нераз-
личимы, они <одно и то же>. Адистанция от этого кондук-
тора-ящика до самых сложных видов репродуктивной де-
ятельности не так уж велика. Если сегодня <Известия> пишут
о замене инструктора райсобеса вычислительной маши-
ной, то завтра им придется писать то же самое о должнос-
тях городского, областного и т.д. масштаба.

С философской точки зрения, здесь вообще нет ника-
кой дистанции, поскольку из факта функциональной оп-
ределимости всех видов репродукции возможен лишь один
вывод: ни в репродукции, ни в каноне науки, рассчитан-
ном на обновление репродукции, ни в предмете науки, как
он очерчивается каноном, нет человека, нет человеческих
ценностей.

Если зафиксировать эту точку зрения и под соответ-
ствующим углом взглянуть на научное творчество, мы без
труда обнаружим это <бесчеловечное> требование научно-
го канона. Продукт не только должен строиться по репро-
дуктивной схеме <если --то>, но он должен также доказать
свою независимость от человека, непричастность к нему.
Этот акт проверки на бесчеловечность ученые называют
экспериментом, а логики - верификацией. В применении
к науке сам смысл объективности, независимости ни от
человека, ни от человечества, должен, видимо, пониматься
не статически, как некоторая устойчивая и независимая от
нас составляющая знания, а дина.шчески, в духе граммати-
ки языка, как сумма правил и операций вывода человека за
рамки познания, сепарации человеческого и объективно-
го, отчуждения человека от продуктов научной познава-
тельной деятельности^.

Канон науки, таким образом, не только не включает че-
ловека, но и активно исключает его^. Научное знание на-
чинается там, где кончается человек, где от него удается
освободиться. А если в силу исторических причин человек
в его репродуктивных свойствах оказывается еще в пре-
делах предмета науки, то происходит это не по вине уче-

^ Э.И.: Вздор! Не от человека, а от капризов его воли и сознания.
* 32 э.И.: Вздор.

48

ных: человеку там, если он человек, а не должность, если
он цель, а не средство, нечего делать. Наука по канону
слепа к человеческому, не видит и не в состоянии видеть
человеческого, даже если бы захотела^.

Здесь можно испугаться: а медицина? Это ли не наука о
человеке? Даже по нормам англо-саксов, где под наукой
(сайенс) имеется в виду только естествознание, медицина
остается наукой. Нам кажется, что дело здесь не в том,
куда та или иная дисциплина традиционно приписана, а в
социальной функции, в том, как та или иная наука влияет
на социальную определенность, работает в контурах об-
новления или стабилизации. Положение медицины здесь
крайне своеобразно. Она бесспорно в контуре стабилиза-
ции, ее предмет целиком укладывается в понятие отрица-
тельной обратной связи, поскольку медицина исследует
отклонения от нормы, <болезни> и обращается с отклоне-
ниями обычным кибернетическим способом - уничтожа-
ет, нейтрализует, <лечит> их. Здесь цели медицины прямо
противоположны научным: не накопление и внедрение
отклонений, а уничтожение их. С другой стороны, конеч-
ные цели медицины всегда одни: здоровый нормальный
человек, но именно в этом пункте человек исчезает из поля
ее зрения. Если наука начинается там, где удается изба-
виться от человека, то медицина кончается там, где начи-
нается человек. В отношении же к человеку и наука и
медицина едины: человек располагается на слепом пятне
научного видения.

Поскольку в науке нет человека, позицию тревоги и
ужаса перед теми изменениями, которые с помощью науки
происходят в нашей жизни, волей-неволей приходится
рассматривать в рамках <интеллектуального луддизма>.
Ничего большего, кроме изгнания человека за рамки соци-
альной репродукции, наука сделать не может. Печалиться
по этому поводу столь же уместно, как горевать о том, что
осел и бык заменили в свое время человека в функции
тягловой силы, что громады камня на берегах Нила пере-
двигают ныне краны, а не армии рабов, что на наших по-
лях не женщины тянут плуги, как это было во времена
войны, а тракторы. И если уж говорить сегодня о действи-
тельно здоровой человеческой реакции на научно-техни-
ческую революцию, говорить в плане героев, с кого жить,

^ Э.И.: Чей это канон? К <Капиталу> все это никак не применимо.

49

то, пожалуй, величайшим героем современности был тот
английский мальчуган, которому надоело тянуть рукоятки
паровой машины и который сумел, связав их веревками,
заставить машину работать без своего участия. Здесь имен-
но та норма и та психологическая ориентировка, которой
нам сегодня так не хватает.

6. Состав недоразумений

В античных терминах можно бы сказать, что предмет
науки есть раб. И это действительно так. Концепция иде-
ального раба по природе, как она выражена у Аристотеля,
и концепция сил природы, к которой мы все привыкли,
одно и то же. В общечеловеческом плане наука в сущности
занята тем же, чем занимался в свое время Чехов: <давит
раба по капле>. Операция, бесспорно, болезненная, но,
нам кажется, что главная здесь боль, главные стоны и кри-
ки, главные ужасы проистекают скорее от неожиданности
и непонятности происходящего: давят и не объясняют, зачем
давят. Такое могло бы случиться в родильном доме, попади
туда забеременевший вопреки законам природы мужчина.

Источники этой нелепицы частью древние, частью же
совсем новые, связанные с тем, о чем Камю пишет: <Мне
понятно, почему художник печалится о потерянном уюте:
все переменилось так быстро! Правда, на цирковой арене
истории всегда хватало мучеников и львов. Первые пита-
лись утешениями вечности, вторые - кровоточащей исто-
рической плотью. Но художник до недавнего времени от-
сиживался на скамьях зрителей, пел ради собственного
удовольствия или, в лучшем случае, для ободрения муче-
ников и смирения аппетита львов. Теперь же художник
сам на арене, и голос его, понятно, переменился, сильно
потерял в уверенности> (8, S. 15-16).

И все же, нам кажется, в основе современной печали и
современного плача о потерянном рае лежат не события
современности, а та возникшая в древности психологичес-
кая установка, которая закреплена веками христианства в
европейском сознании и до сих пор дает себя чувствовать
как имплицитная посылка многих самоновейших рассуж-
дений. Ее можно бы сформулировать как своеобразный
концепт истории, по которому все высшие ценности оста-
ются в прошлом, а настоящее всегда видится испорчен-
ным прошлым, то есть рассматривается, мы бы сказали,
<медицинским> способом как больное и требующее лече-
ния прошлое. И речь здесь не только, да и не столько о
христианской идее рая, грехопадения, искупления, воз-
вращения в землю обетованную. С точки зрения сложив-
шегося канона оценки и истолкования, это лишь частный
случай. Схема остается неизменной и на макро- и на мик-
роуровне. Возникает проблема отчуждения, и канон тут же
нас переносит в прошлое, когда такого огорчительного
явления как будто не было. Начинаются вздохи о частич-
ном, и они тут же переплетаются с воспоминаниями о
временах, когда человек был целостным, когда личное и
общественное не противостояли друг другу, человек и до-
лжность совпадали, сливались друг с другом в неразличен-
ном синтезе. Заходит спор о положительном герое, и тут
же начинают перетряхивать ближайшее и далекое прошлое.

Споры, если и возникают, то не о том, привлекать ли в
оценку настоящего прошлое или не привлекать, а о том,
что именно брать в истории для объяснения и критики
настоящего. Л. Зорин, например, в <Варшавской мелодии>
рассказывает о польке и русском, жизнь которых искале-
чена законом о запрещении браков между иностранцами.
Зубкову это не нравится, не то взял Зорин: <Истина всегда
конкретна, и о том, насколько был или не был необходим
закон, временно (на очень короткий срок!) запретивший в
то время браки советских граждан с иностранцами, нужно
рассматривать, учитывая всю сложность тогдашней обста-
новки> (Октябрь, 1968, ? 8, с. 206). Думается, что если бы
Зубков, следуя собственной концепции <потерянного рая>
написал трагедии, <порожденные легкомысленным заклю-
чением браков с иностранками и иностранцами некоторы-
ми нашими гражданами, особенно среди тех, кто длитель-
ное время находился за пределами своей страны>, или тра-
гедии, порожденные врачами-отравителями, за разоблаче-
ние которых временно (на очень короткий срок!) даже
ордена давали, то Зорину тоже было бы что сказать Зубко-
ву насчет того, как надо и как не надо обращаться с исто-
рией.

Факт, однако, остается фактом: и в том и в другом слу-
чае в оценки будет вовлекаться <история>, а вернее то ус-
тойчивое и неизменное, что одни называют <правдой жиз-
ни>, <порядочностью>, другие же <правдой истории>, <убеж-
денностью>, <конкретной нравственностью>, и что, судя
по аксиологическому применению, всегда у них под рука-
ми, лежит примерно тем способом, каким история пред-
ставлялась Екклесиасту: <Бывает нечто, о чем говорят:
<Смотри, вот это новое!>; но это было уже в веках, бывших
прежде нас> (1,10).

Если попытаться проследить действительную историю
этой психологической установки и этого привычного для
нас права обращаться с прошлым как с арсеналом приме-
ров-образцов для истолкования, критики и оценки реаль-
ности, то, пожалуй, первым сколько-нибудь осознанным
выражением этого принципа была приписанная древними
Акусилаю формула: <то, из чего все рождается, и во что все
разрешает>. Аристотель считал эту формулу наилучшим
определением <начала> - <воды> Фалеса, <воздуха> Анак-
симена, <неопределенного> Анаксимандра. Она прекрасно
подходит и для библейского <праха>, и для <самосознания>
немецкой классики, и для философских представлений о
материи, о бытии. Неудивительно, что от Аристотеля эта
формула перекочевала к Гегелю, а от него к Энгельсу, по-
родив представление о <стихийном материализме> древ-
них греков.

Вторым и крайне важным дополнением к принципу
целостности начала и конца, который так точно схвачен в
постулате Акусилая, была осознанная Платоном и фило-
софски им санкционированная идея структурной целос-
тности, системы, связи всеобщего и особенного, единства
в многообразии и многообразия в единстве. Это прежде
всего идея организованного, однозначно связанного един-
ства: <порядок во всех отношениях превосходнее беспо-
рядка> (Тимей, 30 А), и, во-вторых, идея <союза>, мы бы
теперь даже сказали, <мозаичности> этого порядка, в кото-
ром целостность допускает объяснение только из частей, а
части, в свою очередь, только из целостности, причем име-
ющими смысл и образующими понимание признаются лишь
эти системные значения, возникающие в целостности по
поводу частей и в частях по поводу целостности. Все ос-
тальные значения, если они и возникают, признаются в
отличие от системных, эталонных, существенных, истин-
ных, значениями несущественными, еторостепенными,
случайными, ложными, которые следует считать даже не
значениями, а отклонениями от системных значений.

Формула Акусилая, <теологического> предшественника
древнегреческих <натурфилософов>, или близкая по смыс-
лу формула орфика Мусея - <все вещи имеют начало,
конец и середину существования> (Платон. Законы, 715
Е), - были в сущности абстрактным переложением древ-
ней, связанной с мифологическим типом мысли идеи кру-
говорота, вроде часто встречающейся и у Гомера и у других
авторов, в том числе и у Мусея, фразы: <Как листья на
ветви ясеня зеленеют и вянут, так и племена и роды чело-
веческие приходят и уходят> (Клеммент. Ковры, VI, 5, 25).
В формулах Акусилая и Мусея заметен лишь семантичес-
кий сдвиг на <листья, племена и роды>. <Ветвь ясеня> вы-
водится за скобки, а в скобках оказывается все остальное.
Иными словами, относительно всего <смертного> или того,
что Аристотель называет <природными>, <рожденными>
вещами, вводится постулат конечности, движения по мо-
ментам типа: рождение-детство-юность-зрелость-старость-
смерть, где крайние суть <начало> и <конец>, а остальные
средние, знаменитое в истории философии <мстаксю> -
между. <А целое, - писал Аристотель, - есть то, что имеет
начало, середину и конец. Начало - то, что само не следу-
ет по необходимости за другим, а, напротив, за ним сущес-
твует или происходит, по закону природы, нечто другое:
наоборот, конец - то, что само по необходимости или по
обыкновению следует непременно за другим, после же него
нет ничего другого, а середина - то, что и само следует за
другим, и за ним другое> (Поэтика, 1450 b.).

В сравнении с формулами Акусилая и Мусея систем-
ный подход Платона представляется чем-то новым; его
целостность не есть целостность историческая, положен-
ная во времени как некоторый период преемственных из-
менений от начала до конца, а целостность момента или,
что то же, целостность вневременная, существующая, по
определению Платона, вечно и неизменно. И сам Платон
прекрасно чувствовал различие традиционно-историчес-
кого и системно-внеисторического подходов, сложивших-
ся к его времени как парность и равноценность объясне-
ний одного и того же по различным канонам и концептам
природы. Протагор, например, в споре с Сократом прямо
предлагает аудитории на выбор традиционное или систем-
ное объяснение: <Но как мне вам показать все: рассказать
миф, как старик молодым, или же разобрать вопрос с по-
мощью рассуждений?> (Протагор, 320 С.). И дальше Про-
тагор рассказывает миф о Прометее.
Точно такое же явление парности и равноценности объ-
яснений мы обнаруживаем сегодня в многочисленных от-
четах комиссий и исследовательских групп по культурным
революциям в слаборазвитых и развивающихся странах.
По данным зондирующих исследований в Непале, кото-
рые были проведены Ф.Е. Дартом и ПЛ. Прадханом, здесь
также налицо и парность и равноценность: <За очень ма-
лыми исключениями нам давались как мифологически-
ориентированные, так и школьно-ориентированные объ-
яснения явлений в одном и том же опросе, иногда даже
одним и тем же лицом. Так, объясняя землетрясение, один
в группе из четырех мальчиков-чхетров сказал: <Земля ле-
жит на спине рыбы. Когда рыба устает, она сдвигает груз и
трясет землю>. Все согласились, но другой тут же добавил:
<В центре земли есть огонь. Он рвется наружу, и когда
разламывает землю, вызывает землетрясение>. Все согла-
сились и с этим> (II, р. 651).

Важной особенностью ситуации является то, о чем Дарт
и Прадхан пишут: <все согласились>. Та же реакция и у
аудитории Протагора: <Многие из присутствующих отве-
чали, что как ему хочется, так пусть и рассказывает> (Пла-
тон. Протагор, 320 С.). И все же эта терпимость к проти-
воречию нечто совершенно для нас чуждое и непонятное.
По привычному для нас канону объяснение должно быть одно,
и если чему-то дается два, три, десять объяснений, то евро-
пейский способ мысли сразу же ищет процедуры верифика-
ции, позволяющие методом обращения к тому или иному ав-
торитету, к природе, например, выяснить, которое из этих
двух, трех, десяти объяснений истинно^. Нетерпимость к
противоречию - одна из движущих сил европейского мышле-
ния, заставляющая его без конца изворачиваться в поисках
новых непротиворечивых истолкований, а вместе с тем и
весьма существенная черта европейской психологической
установки^, которая не имеет соответствия в других куль-
турах. Дарт и Прадхан отмечают: <Противоречие выглядит
гораздо более очевидным для нас, чем для наших испыту-
емых, которые не высказывают никакого чувства неудов-
летворения по его поводу, и это должно служить препо-
давателю естествознания предупреждением, что дела у его
учеников обстоят совсем не так, как это выглядит на по-
верхности. Философия и литература Азии широко исполь-

^ Э.И.: Причем же тут противоречие?! Десять объяснений это далеко
не противоречие, а базар необязательных житейских мнений...
^ Э.И.: ?!!

54

зует парадокс, и азиатам противоречия могут казаться ско-
рее забавными, чем нетерпимыми. Мы поэтому не должны
исключать возможности глубоко укоренившихся моделей
мысли, нечувствительных к той логике <либо-либо>, кото-
рая лежит в основе западной науки>^ (II, р. 651).

Уже Платон проявлял достаточное чувство европейс-
кой нетерпимости, чтобы не только забавляться противо-
речиями, но и попытаться согласовать, свести воедино
парность объяснений по мифу и по рассуждению. Резуль-
таты его попыток известны: вечный и неизменный мир
идей-эталонов <участвует> в смертных вещах в функции
образца для подражания (<мимесис>). Но если присмот-
реться к этому решению, мы без труда заметим, что опре-
деляющую роль в синтезе играет все-таки не система и мир
идей, а мифологическая традиция. Это отмечали многие.
А.Ф. Лосев, например, видит в идеях Платона обезличен-
ных богов Олимпа. Но наиболее решительным свидетель-
ством в пользу такого взгляда нам представляются кон-
кретные результаты тех работ Платона, в которых он пы-
тался активно применять свою схему. В <Государстве> та-
кая попытка дедуктивно вывести социальность из теорети-
ческих постулатов привела его к тому, что Маркс называл
<афинской идеализацией египетского кастового строя>. И
если мы сегодня, пользуясь данными исследований по сла-
боразвитым и развивающимся странам, попытаемся оце-
нить этот результат, то нам придется сказать, что схема
Платона, его идеи гармонии, пропорции, функциональ-
ной определенности социального бытия, где у каждого <свое
дело>, превращения закона в привычку-обычай суть не что
иное, как наиболее полное и точное в истории социологии
функциональное описание социального устройства доан-
тичного типа, в котором личное и общественное неразли-
чимы, где нет личности, противоречия между личным и
общественным, а также и социальной нагрузки на это про-
тиворечие - науки и искусства. Это то, что сегодня назы-
вают <стабильным обществом>, в нем все социальные ин-
ституты или их подавляющее большинство функцио-
нально определены к укреплению существующего и к унич-
тожению любых попыток обновления.
Для тех, кто всерьез верит, будто частичность - порожде-

^ Э.И. А ты разделяешь эту вздорную иллюзию и увековечиваешь ее.

__

ние нового времени, тогда как в древние времена человек
был целостным, крайне полезно почитать <Государство> и
<Законы> Платона, где частичность в полном соответствии
с формами социальности, предшествовавшими полису,
представлена на уровне человека, а целостность возникает
лишь в единстве социальных функций - на <родовом>, как
будут говорить позже, или <всеобщем> уровне^. В этой фун-
кциональной гармонии нет людей, а есть только должнос-
ти - профессии и наследственное воспроизводство этих
должностей-профессий. Это можно обнаружить, напри-
мер, в Библии, где рождаются не люди, а профессии. Ламс-
ху его жены родили Иавала - <он был отец всех живущих
в шатрах со стадами>, Иувала - <он был отец всех играю-
щих на гуслях и свирели>, Тувалкаина - этот был <кова-
чом всех орудий из меди и железа> (Бытие, 4, 19-32). Сло-
вом, родились не люди, а пастух, гусляр и кузнец.

Этот наследственный профессионализм как особенность
предполисной социальности видели уже и сами древние
греки. Геродот, например, писал о чертах родства Спарты
и Египта: <Следующая черта свойственна лакедемонянам
и египтянам: их глашатаи, флейтисты и повара наследуют
занятия отцов, так что сын флейтиста становится флейтис-
том, сын повара - поваром, а сын глашатая - глашатаем:
другие при всей звучности голоса не могут их вытеснить,
так как свои обязанности они исполняют по праву наслед-
ства> (История, VI, 60). Полиен приводит не менее показа-
тельный в этом отношении анекдот о спартанцах и их со-
юзниках: <Союзники обвиняли лакедемонян: из нас, гово-
рили они, многие участвуют в походах, а из лакедемонян -
мало. Агесилай на равнине приказал сесть отдельно лаке-
демонянам, отдельно союзникам. Когда они расселись так,
глашатай объявил: пусть встанут гончары; у союзников
встало немало. Вторыми - кузнецы; встали многие. В-
третьих - плотники; встало еще больше. Так вызывал он
по порядку и остальных ремесленников, и занимающихся
низкими работами, и без малого встали почти все союзни-
ки, из лакедемонян же ни один: им запрещено было зани-

^ Э.И.'. Что ты сам тут понимаешь под этим словом? буржуазную ее
форму или что-то другое?

[На уровне] индивида? личности? [В единстве] чьих функций? со-
вокупности индивидов?
Ты гасишь в абстракциях все эпохи, все их своеобразие, и прини-
маешь эту операцию за философию!

56

маться низким ремеслом> (Военные хитрости, II, 1, 7).
Иными словами, в отличие от других полисов, в Спарте не
было людей, а были воины.

Здесь, когда речь идет об Акусилае, Мусее, Платоне, а
также и о множестве других имен, крайне характерно то,
что любые попытки осмыслить настоящее оказываются в
фатальной связи с прошлым, а переход от критики к пози-
тивному созиданию дает в результате реконструкцию про-
шлого, выведение на теоретический уровень того, что пре-
жде существовало в <журденовском> неопредмеченном со-
стоянии. При этом реконструируется далеко не всякое и во
всяком случае далеко не все прошлое, процесс носит изби-
рательный характер связи между язвами настоящего и чем-
то близким по смыслу в прошлом. Эту особенность крити-
ки успел подметить уже Аристотель: <Прежде поэты отде-
лывали один за другим первые попавшиеся мифы, ныне
же лучшие трагедии слагаются в кругу немногих родов,
например, вокруг Алкмеона, Эдипа, Ореста, Мелеагра,
Фиеста, Телефа и всех других, которым пришлось или пе-
ренести или совершить ужасное> (Поэтика, 1453 а).

Особенностью этой избирательности выступает то об-
стоятельство, что и в настоящем и в прошлом фиксируют-
ся, как правило, конфликтные ситуации, <ужасное>, и между
ними протягиваются нити сопричастия, способные ориен-
тировать зрителя или читателя, помочь ему занять опреде-
ленную позицию. В самом деле, если пройти по связям
<ужасного>, которые намечены Аристотелем, то эта деталь
обнаруживается сразу. Вот, например, род Ореста - убий-
ство Агамемнона и все, что за этим последовало. Все гре-
ческие трагики писали об этом, и не только они. Еще Го-
мер в жалобе Зевса наметил основную линию истолкова-
ния:

Странно, как смертные люди за все нас, богов, обвиняют.
Зло от нас, утверждают они; но не сами ли часто
Гибель, судьбе вопреки, на себя намекают безумством?
Так и Эгист: не судьбе ль вопреки он супругу Атрида
Взял, умертвивши его самого при возврате в отчизну?
Гибель он верную ведал; от нас был к нему остроокий
Эрмий, губитель Аргуса, ниспослан, чтоб он на убийство
Мужа не смел посягнуть и от брака с женой воздержался.
<Месть за Атрида свершится рукою Ореста, когда он
В дом свой вступить, возмужав, как наследник, захочет>, так было
Сказано Эрмием- тщетно! не тронул Эгистова сердца
Бог благосклонный советом, и разом завес заплатил он.
(Одиссея, J, 32-43).

Своеволие человека^, право человека самому решать свою
судьбу и нести ответственность за принятые решение, -
вот что осознается и во времена Гомера и позже как <ужас-
ное>, как проклятие, тяготеющее над человеком. И если
присмотреться к общему направлению критики и к резуль-
татам позитивных усилий античности, то волей-неволей
возникает впечатление, что все здесь подчинено обороне
от свободы, и условия свободы осознаются ровно настоль-
ко, насколько удается доказать несостоятельность самой
свобод ы^.

Особенно это относится к Аристотелю, первому, по су-
ществу, европейцу в современном понимании этого тер-
мина. Аристотель гораздо внимательнее и, мы бы сказали,
изобретательнее своих предшественников исследует про-
блему свободы, прямо связывая ее со свойствами окружа-
ющего мира. Он прекрасно видит несовместимость при-
нципов Платона и Акусилая, и в критике идей Платона
постоянно подчеркивает искусственность предложенного
Платоном синтеза миров <мнения> и <истины>. И хотя
сама по себе парность истолкований по мифу и по рассуж-
дению менее всего произведение Платона, зачинателями
<рассуждения> были Гераклит и элеаты, ученик под деви-
зом <Платон мне друг, но истина дороже> постоянно шпы-
няет своего учителя за удвоение миров, за парность объяс-
нений, за бесполезность этой парности и т.п. Аристотель
видит и то, что мешает соединить оба мира в более орга-
ничном синтезе: скрытую в постулате Акусилая и воспро-
изводимую в других школах мифологическую идею порож-
дения-определения, то есть нагруженную социальной зна-
ковой функцией обычную физиологическую схему: все,
смертное и бессмертное, появляется на свет в родах, пред-
полагает родителей, и получает свое определение по свя-
зям родства (<истинность имени по природе>) примерно
тем же способом, каким дети библейского Иувала, отца
<всех играющих на гуслях и свирели>, или спартанского
флейтиста, должны быть <по природе> гуслярами и флей-
тистами, так же как дети свободных родителей - свобод-
ными, а рабов - рабами.

^ Э.И.: Не просто <своеволие>, а своеволие, расходящееся с <судь-
бой>. И не <право> а обязанность.
^ Э.И.: Ерунда. Модернизация чистейшая в духе экзистенциализма.

58

Аристотель вовсе не отказывается от этого определения
судьбы человека и его должности в мире <по природе>, для
него, как и для всякого свободного, раб - <говорящее
орудие>, а свободный - совсем другое, <существо полити-
ческое>. И в этом случае он просто опирается на полисную
практику, где рабство не столько экономическая или даже
политическая, а именно <прирожденная> характеристика
человека: даже в классическую эпоху, не говоря уже о го-
меровской, греки не порабощали мужчин. Их убивали, а
женщин уводили в рабство, так что основную массу рабов
составляли незаконнорожденные дети рабынь, рабы по
рождению, которым попросту некуда было освобождаться:
не было рода или племени, где они могли бы обрести права
свободных. Поэтому при всем цинизме такого подхода,
Аристотель предельно точно и трезво фиксирует основное
противоречие эпохи^: <В целях взаимного самосохранения
необходимо объединяться попарно существу, в силу своей
природы властвующему, и существу, в силу своей природы
подвластному. Первое благодаря своим интеллектуальным
свойствам способно к предвидению, и потому оно уже по
природе своей существо властвующее и господствующее;
второе, так как оно способно лишь своими физическими
силами исполнять полученные указания, по природе своей
существо подвластное и рабствующее. В этом отношении
и господином и рабом в их взаимном объединении руково-
дит общность интересов>^ (Политика, 1252 а).

Но в этот древний принцип истинности и определен-
ности по природе Аристотель вкладывает новое, в основ-
ном логическое содержание. Он идет по тому же пути, по
которому шли его предшественники, особенно Анаксагор
и Эмпедокл, когда они жаловались на неправильности эл-
линского словоупотребления, традиционно связывающего
термины <генесис> (происхождение), <фисис> (природа),
<техне> (изготовление) с глаголами, означающими акт фи-
зиологического порождения в родах, то есть жаловались на
то, на что могли бы пожаловаться и мы, обнаружив, что
наши весьма высокие и уважаемые термины <природа>,
<урожай>, <целина> этимологически восходят к не менее
прозаическому субстрату. Но Аристотель не ограничивает-
ся жалобами, он предлагает понимать слишком уж нагляд-

^ Э.И.: я чем же оно?
^ Аноним: [Это] парадокс. Где же тут противоречие?

__59

ный процесс возникновения иносказательно, разделить
само существование на действительное и возможное: <Воз-
никновение может совершаться не только привходящим
образом из несуществующего, но также можно сказать, что
все возникает из существующего, именно из того, что су-
ществует в возможности, но не существует в действитель-
ности> (Метафизика, 1069 в).

В этом случае цикл Акусилая и Мусея сохраняется, все
сущее действительно проходит универсальную последова-
тельность моментов от рождения до смерти, но, во-пер-
вых, <начало> и <конец> перестают быть крайними звень-
ями цепи: перед началом располагается его бытие в воз-
можности и после конца опять-таки процесс переходит из
действительного в возможный, а во-вторых, сама эта уни-
версальная последовательность моментов может рассмат-
риваться как цепь последовательных порождений, где каж-
дый предшествующий момент переводит из возможности
в действительность последующий, то есть возникает воз-
можность истолковать движение как переход <из одного
определенного в другое>.

Нетрудно заметить, что, ругая Платона за удвоение и
разрыв мира, Аристотель, собственно, и сам воспроизво-
дит на микроуровне схему своего учителя: <Весьма естес-
твенно то, что воспринимает в себя, уподобить матери, то,
что дает от себя форму - отцу, а сущность, которая пред-
ставляет общий продукт того и другого, - потомку> (Ти-
мей, 50 Д). Материя Аристотеля, как и материя Платона -
<мать всего>, чистая возможность, которая подобно мате-
ри-сырой земле оплодотворяется <семенами вещей>^. И
то новое, что вносится Аристотелем, есть по сути дела
регламентация порождения: его материи запрещены двой-
ни, тройни и т.д., она в порождении действительности под-
чинена правилам формальной логики, которые Аристо-
тель вывел из анализа аргументации софистов, то есть за-
кону тождества, противоречия, исключенного третьего. Ма-
терии приписаны свойства единичности, способности, не
меняясь по числу, принимать противоположные определе-
ния, но не одновременно, а по принципу <либо-либо>,
способность автоматического, <по необходимости> порож-
дения. Полезно отметить, что сам термин <необходимость>
(ананке), введенный в философский обиход Гераклитом,

^ Э.И.'. И верно. <Труд - отец богатства, а земля - его мать> (Маркс).

60

явно <женского> происхождения, этимологически связан с
<днем рабства>, с переходом женщин из свободного в раб-
ское состояние бесправных наложниц.

Есть и второе серьезное отличие: мир идей-образцов
располагался у Платона где-то в <занебесных> местах, ви-
делся ему <полем истины>, а посредниками между этим
занебесьем и чувственным миром выступали души, кото-
рые паслись до поры до времени на небесном своде, пос-
кольку <там, на лугах, есть самая подходящая пища для
лучших сторон души>, паслись и разглядывали занебесье.
И только по ошибке эти души сваливались в чувственный
земной мир: <Когда же она будет не в силах сопутствовать
богу и видеть сущее, но, постигнутая какой-нибудь случай-
ностью, исполнится забвения и зла и отяжелеет, а отяже-
лев, утратит крылья и падет на землю, тогда есть закон,
чтобы при первом рождении она не вселялась ни в какое
животное. Душа, видевшая всего больше, попадет в заро-
дыш будущего философа и любителя красоты, преданного
Музам и Эроту; вторая за ней - в царя, соблюдающего
законы, в человека воинственного или способного управ-
лять; третья - в государственного деятеля, в хозяина, в
дельца; четвертая в того, кто усердно занимается упражне-
нием или врачеванием тела; пятая по порядку будет вести
жизнь прорицателя или причастного таинствам: шестой по
порядку пристанет быть поэтом или подвизаться в каком-
нибудь ином роде подражательных искусств, седьмая ста-
нет ремесленником или земледельцем, восьмая - софис-
том или демагогом; девятая - тираном> (Федр, 248 В-Е).

У Аристотеля ничего этого нет, его <занебесье> в самих
чувственных вещах, его душа - полученное по рождению
определение к способу жизни, то есть нечто очень близкое
нашему пониманию биологического кода. Этот новый взгляд
на вещи, а он оправдан и подтверхеден всей историей разви-
тия науки, открывал перед человеком широкие перспективы
свободы^. Изучая возможности материи и используя од-
нозначную преемственность, то свойство материи, что,
<будучи тою же самой и единой по числу, она допускает
противоположные определения через изменения ее самой>
(Категории, 5), человек, опираясь на необходимость как на
<соучаствующую причину>, мог двигаться через последо-
вательность выборов и реализовать лишь собственные цели,

^Э.И.: Вот-вот. Если вашему - то и бог с вами.

61

то есть переводить в действительность те возможности,
которые соответствуют его назначению, его человеческой
сущности, и активно мешать превратиться в действитель-
ность тому, что шло бы вразрез с его назначением, нужда-
ми, стремлением.

Именно так и исследует Аристотель проблему деятель-
ности в ее отношении к нравственности. Выбор и реализу-
емое через выбор различение добра и зла требуют теорети-
ческой деятельности, предполагают осознание и выделе-
ние программ в цепь преемственных событий, как и пере-
вод всего остального в случайное, или, как сказали бы ки-
бернетики, в <шум>. Поэтому рядом с необходимостью ма-
териальной, с ее действием по формуле <либо-либо>, без
чего <благо не может существовать или возникнуть, а зло
нельзя устранить или от него освободиться> (Метафизика,
1015 а), стоит свободное определение или субъективная
необходимость, о которой имеет смысл говорить только в
применении к разумным существам, способным выделять
и осознавать программы собственного поведения: <ни не-
одушевленное существо, ни зверь, ни ребенок ничего не
делают случайно, так как у них нет способности выбора...
случай и случайное относятся к тем существам, которым
присуще счастье и вообще практическая деятельность>
(Физика, 197 b).

Казалось бы, жить да радоваться: изучать механизмы
необходимости, определять собственные цели, совершать
выборы в пользу добра и в ущерб злу. Но выбор поднимает
и проблему критерия, по которому он должен совершать-
ся, а в этой части Аристотель, как и его предшественники,
ничего особенно определенного сказать нс может. Иногда
он ссылается на обычай, в котором выборы уже сняты,
иногда на закон, который внешним и равнообязательным
для всех образом требует того или иного выбора. По сути
дела проблема критерия, авторитета, снимающего выбор и
отделяющего добро от зла, остается у Аристотеля в том же
положении, в каком она ставилась Сократом: выбор -
дело господина, только и всего. Сократ у Платона говорит:
<Когда душа и тело соединены, природа велит одному под-
чиняться и быть рабом, а другой властвовать и быть госпо-
жой> (Федон, 80 А).

Это отношение авторитетного выбора <господин-раб>
развертывается у него в линию авторитетных инстанций,
на которой Сократу никак не удается остановиться. Здесь
и народное собрание: <Раз уж афиняне почли за лучшее
меня осудить, я в свою очередь почел за лучшее сидеть
здесь, счел более справедливым остаться на месте и понес-
ти то наказание, какое они назначат> (Федон, 98 Н). Он
идет и дальше, вплоть до богов: <Сокровенное учение гла-
сит, что мы, люди, находимся как бы под стражей и что не
следует ни избавляться от нее своими силами, ни бежать...
хорошо сказано, по моему, о нас пекутся и заботятся боги,
и поэтому мы, люди, часть божественного достояния> (Фе-
дон, 62 В). Это чувство <божественного достояния>, кото-
рое освобождает человека от ига свободы и ответственнос-
ти, и есть, собственно, духовное рабство. Причем рабство
добровольное и осознанное, рабство как принцип жизни
свободного существа: <Бессмысленно предполагать, чтобы
самые разумные из людей не испытывали недовольства,
выходя из-под присмотра и покровительства самых луч-
ших покровителей - богов. Едва ли они верят, что, очу-
тившись на свободе, смогут лучше позаботиться о себе сами.
Иное дело человек безрассудный; тот пожалуй решит как
раз так, что надо бежать от своего владыки> (Федон, 62
ДЕ).

Становление чувства духовного рабства, того христиан-
ского миропорядка, в котором все от королей до галерни-
ков - рабы божьи, и в котором о чем бы ни шла речь,
каким бы сложным ни был выбор, всегда можно найти
подходящий к делу авторитет, - процесс долгий. Но, в
сущности, все уже было сделано Платоном и Аристотелем,
особенно последним, перебросившим законы логики в
природу, что в рамках тождества <господин-раб> с неиз-
бежностью порождало верховные авторитетные инстанции,
идею творения <по слову>, совершенно независимо от того,
что именно под этими инстанциями понимается: бог, царь,
герой, начальник, электронно-счетная машина и т.д. Нас-
колько живучи и неустранимы из европейского способа мысли
эти представления о верховном авторитете, способном со
знанием дела снять выбор^, говорит широко распростра-
нившееся в наше время машинопоклонство. Винер очень
точно фиксирует психологическую сторону явления, ос-

^ Э.И.: Ах, какой он скверный, <европейский способ мысли>! А по-
чему не взять на себя обязанность <решать со знанием дела>" Это ведь
тоже европейский способ. - Бруно, Спиноза, Фихте, Гегель, Маркс.
Ленин. Разве все это - не европейцы"

М. П.. А чего бы не прочитать до конца?

___63

новной его мотив: <Мотив этот выражается в стремлении
уйти от личной ответственности за опасное или гибельное
решение. Побуждения такого рода проявляются в попыт-
ках переложить ответственность за подобные решения на
что и на кого угодно: на случай, на начальство, на его
политику, которую-де не положено обсуждать, или на ме-
ханическое устройство, которое якобы невозможно пол-
ностью постичь, но которое обладает бесспорной объек-
тивностью> (29, с. 64-65).

Что оснований для подобных стремлений и побужде-
ний в нашей жизни вполне достаточно, вряд ли стоит объ-
яснять - системы выбора современного развитого общес-
тва настолько сложны, что вопрос скорее приходится ста-
вить не о причинах ухода от ответственности, а о тех осно-
ваниях, которые могли бы оправдать ответственность, сде-
лать выбор не случайным результатом противодействую-
щих тенденций, взглядов, склонностей и предубеждений,
а решением, принятым со знанием дела или, как сказал бы
Кант, <вменяемым> решением, основания которого под-
даются рациональному истолкованию. На примере со стро-
ительством атомных электростанций в Англии мы уже ви-
дели, что все это совсем не просто, что смысл решения,
похоже, выясняется не до, а после его реализации. В этих
условиях нам представляется крайне полезным попытать-
ся понять, почему вообще была возможна идея высшей
авторитетной инстанции, как она выдвигалась Сократом,
Платоном, Аристотелем, а затем оформилась и укрепилась
в христианстве. Только поняв эту сторону, мы сможем ра-
зобраться и в другом, почему сегодня единственным сим-
волом веры может быть не вера во всеблагие, всесильные,
всеведущие существа и механические устройства, а лишь
вера в человека, хотя бы по формуле Интернационала:

<Никто не даст нам избавленья, ни бог, ни царь и ни герои>-.

Процедура выяснения таких вопросов связана обычно с
выяснением социальной функции явления. И если так
поставить вопрос, то нетрудно прийти к выводу, что ста-
новление идеи высшей авторитетной инстанции произ-
водно от становления вполне реальных авторитетных ин-
станций в античную эпоху. Избегая излишней детализа-

^ Э.И.: А это разве не высший взлет лучшего в <европейском способе
мысли>?
М.П.'. А здесь разве не так!

64

ции, можно сказать, что данные археологии и филологии
вынуждают сегодня по-новому объяснять античность, свя-
зывать появление нового типа социальности не с вторже-
ниями и постепенной эволюцией способа производства, а
со скачкообразными изменениями социальной структуры в
специфических условиях Эгейского моря^, когда в нем по-
явились большие корабли, а с ними пираты, и островное
земление попало в такие условия, в которых стало невоз-
можно жить по-старому, в профессионально-кастовых рам-
ках традиционного общества ближневосточного или еги-
петского типа.

Что некогда здесь жили обычным способом, свидетель-
ствуют и археология и филология. Со времен Г. Шлимана,
раскопавшего Трою, почти все археологические предпри-
ятия дают один и тот же эффект: чем глубже зарываются в
землю археологи, тем более грандиозные и организован-
ные формы социальности они обнаруживают, причем со-
циальности очень близкой по типу к египетской и ближне-
восточной. Тип дворцового или храмового хозяйства, как
он представлен дворцами в Кноссе и Пилосе, распростра-
нен повсеместно. С этой <черепковой> точки зрения, раз-
витие в бассейне Эгейского моря шло задом наперед, во-
преки эволюционным теориям: социальные единицы рез-
ко сокращались по объему, исчезали профессии и навыки,
приходило в упадок мастерство. Дворец в Пилосе - жал-
кая копия дворца в Кноссе, а дворцы гомеровских басиле-
ев - лачуги по сравнению с дворцом в Пилосе. Но это

^ Э.И.: Это <не... а> действительно не европейский способ мышле-
ния, а эклектический. Чем же эти скачки обуслоьчены? Откуда же сами
пираты" Не оттого ли, что островное земледелие не могло прокормить
будущих пиратов? Пираты сами следствие того самого кризиса, который
ты изобразил как следствие пиратства. Выдал - в стиле лучшего релити-
озного мифа - следствие за причину своего собственного следствия...
Сын породил отца. Ты еще фыркаешь на Гегеля...

М.П.: Почитай, потом нервничай!

Э.И.: Пираты, крайний продукт разложения известной формы <реп-
родукции> материальной жизни, - превращены в принцип создания новой
формы жизни и <репродукции> - т.е. воспроизводства жизни. В этом
есть та доля истины, что именно от продукта разложения формы жизни
исходит инициатива ее разрушения. Но не созидания новой. Принцип
<круши их рай, Аттила>, - а там видно будет - это принцип Бакунина,
Ткачева и т.п. - то есть как раз классиков казарменного <коммунизма^.
Того самого, против коего выступали и Щедрин и Маркс именно с пози-
ций защиты культуры (т.е. форм воспроизводства - <репродукции> в
формах культуры, в ее рамках, а не вне их).
М. П.'. Откуда вся эта чушь? Прочитай сначала.

___65

одна культура, один тип, <тундровые>, так сказать, формы
того, что некогда цвело пышным цветом, а затем подобно
карликовой березке приспособилось к новым условиям
жизни. Этот эффект миниатюризации и опрощения при-
нято было связывать с вторжениями.

Но вот когда в 1952 г. Вентрис расшифровал табличку с
текстами линейного письма В, все повернулось самым не-
ожиданным образом. Дело в том, что в основу дешифров-
ки он положил принцип идентичности фонетики и грам-
матического строя языка табличек и античной классики.
Иными словами, даже не подозревая, какую он мину за-
кладывает под историческую науку, Вентрис предположил
или, вернее, имплицитно допустил, что и в эпоху расцвета
крито-микенской культуры, и в эпоху развитой полисной
античности, а также, видимо, и во все промежуточные
эпохи, на островах и на побережье Эгейского моря жили
все те же племена и народы, так что любые события в этом
бассейне надо бы объяснять без привлечения внешних
факторов как внутренне детерминированный процесс сдви-
гов и трансформаций.

И вот здесь археологическая загадка вырождения соци-
альности, которую только из вежливости принято назы-
вать <эффектом миниатюризации Эгейской культуры в XX-
IX вв. до н.э.>, начала довольно причудливо сплетаться с
философской загадкой <греческого чуда>, которую - Бер-
нет, например, определяет с английской простотой и яс-
ностью^ так: <Чтобы дать точное описание науки, доста-
точно указать, что она есть мышление о мире в греческих
нормах^. Именно поэтому наука существует только у на-
родов, которые испытали влияние Греции> (12, р. V). Геро-
дот писал о скифах, что некогда им с неба упало четыре
золотых предмета: плуг, ярмо, секира и чаша, откуда и
началась пошла земледельческая Скифия. Следуя велико-
му примеру, Вернет мог бы предложить тот же механизм
<греческого чуда>: некогда на греков с луны свалилась па-
рочка ученых, откуда и началась пошла ученая Греция^.

Столкновение археологического и философского чудес,
когда, с одной стороны, констатируется прогрессирующий
паралич социальных структур, а с другой, - необыкновен-

" Э.И.. Вот именно.
^ Э.И.: Пошляк!
^ Э.И.: А у тебя с луны свалилась парочка пиратов?

66

ный расцвет, вынуждает обращать внимание на многие
вещи, которые раньше попросту не были видны или кото-
рым не придавалось значения. Например, если утвердить-
ся на <черепковой> точке зрения вообще, рассматривать
античность по предметам культуры и быта в их совокуп-
ности, то она предстанет чем-то вроде дороги, которая на
участке XX-IX вв. до н.э. явно идет под гору, и лишь затем
начинается постепенный подъем. Но вот если в слое мате-
риальной культуры зафиксированы предметы вооружения,
то картина резко изменится: здесь сплошной подъем. И
такие противоречия возникают повсюду. Гомеровские ге-
рои, например, все сплошь неграмотны, только по пре-
даниям помнят о письменности, о <дощечках со злосовет-
ными знаками>, но уже в самом начала VII в. до н.э. гре-
ческие головорезы, нанятые египетским фараоном, разри-
совали статую Рамсеса II надписями и подписями, то есть
оказались грамотными.

Если всмотреться в этот клубок противоречий, то воз-
никает впечатление <склеивания> профессий, чего-то вро-
де мечты Маяковского <землю попашет, попишет стихи>.
В самом деле, традиционная фигура свободного граждани-
на афинского полиса это синтез навыков царя, воина, зем-
ледельца (или ремесленника) и писаря, то есть единство
навыков, которые прежде были самостоятельными про-
фессиями, а теперь оказались равнораспределенными, лич-
ными навыками всех. С точки зрения египетской, ближне-
восточной, индийской, китайской социальности, даже с
точки зрения Спарты - полюса традиции и отсталости в
греческом мире, такая <совмещенная> фигура - поэтичес-
кая нелепость, которую даже вот можно использовать для
посрамления союзников, как это мы видели на примере из
Элиана.

Переносясь из эпохи античной классики, где ряд граж-
данских процедур - остракизм, например, предполагал
всеобщую грамотность, в гомеровскую Грецию, мы обна-
руживаем, что здесь комплекс: царь-воин-пахарь (ремес-
ленник)-писарь, выглядит несколько иначе: царь-воин-
пахарь(ремесленник)-пират. Морским разбоем здесь зани-
маются все. Даже <сухопутная> фигура поэм - <конник
геренейский> Нестор и тот с умилением вспоминает пи-
ратское прошлое, <когда в кораблях, предводимые бодрым
Пелидом, мы за добычей по темно-туманному морю гоня-
лись> (Одиссея, 111,105-106). Более того, анализируя, ска-
жем, на примере Одиссея личные навыки геомеровского
героя, мы видим, что он не только царь-воин-земледелец-
пират, но и спортсмен-многоборец, кораблестроитель, на-
вигатор, плотник и безусловно же оратор, <софист> в гре-
ческом понимании этого термина, чем особенно восхище-
на его покровительница Афина: <Мы оба любим хитрить.
На земле ты меж смертных разумом первый, также и слад-
кою речью; я первая между бессмертных> (Одиссея, XIII,
296-298).

Этот набор личных навыков Одиссея перекрывает, по
сути дела, основную часть репродукции того времени, и
обнаружив это, мы бы могли вздохнуть с облегчением: вот,
наконец, обнаружился не царь, не воин, не земледелец, а
<целостный человек>, всесторонне и гармонически разви-
тая личность. Не было бы счастья, да, как говорится, не-
счастье помогло: беззащитность островного и прибрежно-
го земледелия от морских набегов, невозможность защи-
щать земледелие обычными профессионально-централи-
зованными методами, все это вынуждало земледельца са-
мого принимать решения и налаживать свой микросоци-
ум, то есть быть царем, заставляло браться за оружие для
защиты, то есть быть воином, приучало, особенно млад-
ших сыновей, не ждать милостей на родной земле, а от-
правляться искать своей судьбы, то есть быть пиратом. И в
этом смысле, действительно, те <тундровые условия>, в
которых не могла выжить традиционная форма социаль-
ности, оказывались вместе с тем условиями перехода про-
фессий в личные навыки, условиями появления и станов-
ления в процессе жесточайшего отбора людей целостных и
многосторонних.

Но мы глубоко бы ошиблись, если бы приняли эту ан-
тичную целостность и многосторонность, возникшую как
естественный конечный результат <миниатюризации>, за
ту самую целостность и многосторонность, о которой все
мы мечтаем и по поводу которой многие из нас плачут как
о потерянном рае^. Во-первых, эта целостность и многос-
торонность целиком положена в репродукции,^ и хотя одис-
сеи и менелаи проявляют чудеса изобретательности и свое-
образия в решении частных ситуаций, вся эта творческая

^ Э.И.'. Конечно, ошиблись бы. И что же?

^ Э.И.: Да. В том числе и в ней. И без нее немыслима никакая.
Застойность родит бунт. Это так. И что же?

68

деятельность направлена не на совершенствование репро-
дукции, а на грабеж. Это хотя и самостоятельные с эконо-
мической и политической точки зрения единицы, но еди-
ницы безликие, взаимозаменяемые, <винтики> новой со-
циальности, которые и ведут себя как винтики: без труда
входят в те гнезда прав и обязанностей, из которых им
удается вывернуть винтики, сидевшие там раньше. По обы-
чаю тех времен, морские разбойники уничтожали мужское
население и сами садились на насиженные места, то есть
действовали примерно тем способом, о котором Одиссей
рассказывает Алкиною, как о деле обычном:

Ветер от стен Илиона привел нас ко граду киконов
Исмару: град мы разрушили, жителей всех истребили.
Жен сохранивши и всяких сокровищ награбивши много,
Стали добычу делить мы, чтоб каждый мог взять свой участок.

(Одиссея, IX, 40-43).

Во-вторых, тот факт, что Одиссей, например, владеет
навыками царя, земледельца, пирата, плотника и т.д. вовсе
не означает, что он владеет ими для их реализации в дей-
ствии. При случае, конечно, он может пойти и на это.
Когда, скажем, один из женихов, такой же целостный и
многосторонний, как и Одиссей, задевает одиссееву гор-
дость предложением пойти к нему в наемники, Одиссей
тут же предлагает гипотетическое соревнование:

Если б с тобой, Евримах, привелось мне поспорить работой,
Если б весною, когда продолжительней быть начинают
Дни, по косе, одинаково острой, обоим нам дали
В руки, чтоб, вместе работая с самого раннего утра
Вплоть до вечерней зари, мы траву луговую косили,
Или, когда бы, запрягши нам в плуг двух быков круторогих,
Огненных, рослых, откормленных тучной травою, могучей
Силою равных, равно молодых, равно работящих,
Дали четыре нам поля вспахать для посева, тогда бы
Сам ты увидел, как быстро бы в длинные борозды плуг мой
Поле изрезал.
(Одиссея, XVIII, 366-376).

И там, где необходимо, Одиссей действительно <спорит>
работой, мечом, искусством. Но не это практическое вла-
дение навыком для него главное. Для него много важнее
теоретическое"^ обладание навыком, способность, как гово-
рил Аристотель, <двигать, оставаясь неподвижным>, то есть
<руководить>, выражать в слове программы деятельность и
отчуждать их вдело других, подчинять чужое дело собствен-
ным программам как непреложным законам деятельности.

Эта деталь особенно для нас важна, поскольку именно
от этого разрыва теоретического и практического, слова и
дела идет все то, что мы называем европейским способом
мысли, все наши успехи и неприятности, включая и неразре-
шимость в нормах европейского способа мысли проблемы
авторитета^. В самом деле, здесь перед нами нечто совер-
шенно новое, не имеющее аналогий в традиционных фор-
мах профессионально-кастовой социальности. Професси-
ональный навык в своей теоретической части находится в
медицински-журденовском состоянии, то есть его програм-
мы никогда не бывают опредмечены полностью по тем же
причинам, по которым никто из нас не взялся бы, напри-
мер, описать, как он ходит, пишет, проделывает сотни дру-
гих операций, которые составляют репродуктивную осно-
ву его жизни. Навыки, нормы поведения, привычки, обы-
чаи - все те продукты неформального да и формального
воспитания, которые приобщают человека к сложившему-
ся миру культуры, переходят, как правило, в автоматизмы,
уходят из сферы сознания <под корку> как автономные
саморегулирующиеся целостности. Профессиональные
навыки не составляют в этом отношении исключения: они
неизбежно автоматизируются, какими бы сложными они
ни были.

Появление разрыва между словом и делом, опредмечива-
ние программ в слове и распредмечивание их в деле делают
навыки <двойными>, теоретико-практическими, и посколь-
ку гомеровские герои целостны, их теоретические навыки
перекрывают всю или почти всю область социально-необ-
ходимой репродукции, этот теоретико-практический дуа-
лизм рассекает всю социальную структуру, разделяя ее на
господствующую, опредмеченную в слове, и рабски-ис-
полнительную, реализованную в деле^. Мир идей Плато-
на и есть, собственно, этот разрез, а платоновский дуализм

52 Э.И.-.V.

^. Э.И.'. Евпропейского? Буржуазного, по-научному.
^ Э.И.: И только? Почитал бы ты хоть Гегелевского <Господина и
раба>...

70

участия-подражания как раз и воспроизводит реальное
положение дел. Слово Одиссея <участвует> в деятельности
других, а эта деятельность других <подражает> слову Одис-
сея, поскольку оно для них закон. Когда, например, акция
по избиению женихов начинает из-за предательства Ме-
ланфия принимать сомнительный оборот, Одиссей так
программирует в слове деятельность других - свинопаса
Евмея и пастуха Филойтия:

С сыном моим Телемахом я здесь женихов многобуйных
Буду удерживать, сколь бы ни сильно их бешенство было,
Ты ж и Филойтий предателю руки и ноги загните
На спину; после, скрутив на спине их, его на веревке
За руки вздерните вверх по столбу и вверху привяжите
Крепким умом к потолочине...
(Одиссея, XXII, 171-176).

Действия <других> точно следуют программе:

Кинулись оба на вора они; в волоса уцепившись,
На пол его повалили, кричащего громко, и крепко
Руки и ноги ему, их с великою болью загнувши
На спину, сзади скрутили плетеным ремнем, как велел им
Сын Лаэргид, многохитростный муж, Одиссей благородный.
Вздернувши после веревкою вверх по столбу, привязали
К твердой его потолочине, там и остался висеть он.
(Одиссея, XXII, 187-193)

Уже у Гомера мы находим совершенно ясную и строгую
<авторитетную> линию, почеркивание руководящей роли
слова и подчиненного положения дела^. Это не только
всеобщие формулы типа: <Боги же требуют строго, чтоб
были мы верны обетам> (Одиссея, IV, 353), но и множество
эпизодов, сквозных сюжетных линий, когда любой отход
от слова, неповиновение оказываются в конечном счете
причиной катастроф. В истории с Еврилохом, например,
все начинается с прощенного Одиссеем греха неповинове-
ния, когда Еврилох отказывается идти к Цирцее, а конча-

^ Э.И.: Опять поверхностную иллюзию выдаешь за суть дела, за <ев-
ропейский способ мысли>. Побеждает здесь не <слово>, а объективно
более культурный (=более сильный) способ действий (выраженный и в
слове, разумеется). (Ср. с высказыванием Е.Барабанова: именно
Э.В.Ильенков, а не культуролог М.К.Петров меряет бытием (действова-
нием) сознание. - С.Н.).

___71

ется зарезанными быками Гелцоса и гибелью всей коман-
ды. Уже здесь осознан и в полную силу действует закон
любой руководящей деятельности, который позже будет
сформулирован Гераклитом: <Своеволие следует гасить
скорее, чем пожар>. А еще позже Винер обнаружит в этом
законе источник административных восторгов по поводу
автоматики: <Как только такой господин начинает созна-
вать, что некоторые человеческие функции его рабов могут
быть переданы машинам, он приходит в восторг. Наконец-
то он нашел нового подчиненного - энергичного, услуж-
ливого, надежного, никогда не возражающего, действую-
щего быстро и без малейших размышлений> (29, с. 65).

Но у Гомера только начало принципа авторитетности,
который стоит здесь на <естественном> примате слова^,
поскольку целостные и всесторонние люди, вроде Одис-
сея, отнюдь не личности или индивиды: они лишь та часть
социального айсберга, которая плавает на поверхности дела,
представлена в атмосфере слова^. Личный характер кон-
тактов в таком айсберге ограничивал его объем довольно
скромными величинами, но все же в <крупнейших> соци-
альных единицах Гомеровского времени - в домах Одис-
сея и Алкиноя - объем социальности не так уж мал. В
доме Одиссея пятьдесят безымянных рабынь, есть и без-
ымянные рабы, а кроме них около десятка рабов с имена-
ми, которые образуют нечто вроде <государственного ап-
парата> карликовой социальности и выступают посредни-
ками между Одиссеем (или его сыном) и безымянными
рабами, причем и здесь остается в силе тот же принцип
примата слова. Евриклея, например, управляет рабынями
через слово ничуть не хуже самого Одиссея (Одиссея, XX,
149).

И все же это только начало, хотя начало и весьма знаме-
нательное, следы которого ощутимы по сей день. С одис-
сеев и их <домов> начинается интеграция в полисы, союзы
городов, империи, но исходное чувство обозримости соци-
ального ритуала, его целостности и системности будет в
этом процессе само собой разумеющейся посылкой. Одис-
сей не просто царь, не просто, как говорит Телемах, <в
доме своем я один повелитель> (Одиссея, 1, 393), но он
(или Телемах) и бог своего ритуала, высший авторитет для

-^ Э.И.: ...а не на основе умения верно и точно выразить (в слове)
более совершенный способ действий?
^ Э.И.: Опять это <не ...а>

72

этой карликовой социальности, та самая фигура всесиль-
ного, всеведущего, всеблагого существа, которая подни-
мется вместе с интеграцией новой социальности. Новым
здесь будет лишь то, что чувство обозримости и целостнос-
ти ритуала, каким он дан гомеровским героям на практике,
чувство власти над ним и беспрекословной податливости,
которое неизбежно возникало в непосредственных кон-
тактах карликовой социальности, перейдет из практичес-
кой формы всесилия и произвола в теоретическую форму
стремления к идеалу, что и сыграет с античными героями
злую шутку. Этот переход от практики непосредственной
власти в теорию, в котором над словом Одиссея и его прак-
тикой руководства появится опять-таки управляющее сло-
во, как раз и начнет процесс движения по линии авторите-
тов в дурную бесконечность и соответственно попытки
замкнуть эту бесконечность, указать ей абсолютное начало
в форме героя, царя, бога, счетной машины.

Первым объектом творчества как раз и окажется репро-
дукция как целостность^, следом за одиссеями и менелая-
ми на историческую сцену выйдут ликурги, солоны, питта-
ки - <мудрецы>. Но здесь-то положение изменится, пос-
кольку интеграция пойдет не по подводным частям ай-
сбергов социальности, не по делу, а по слову: античный
полис, фиксируя область общих интересов тех, кто в своем
большом или малом доме <один повелитель>, интегрирует
этих повелителей как равных. Город-государство рассмат-
ривает своих граждан как <людей-государства>, а собствен-
ную структуру как федерацию равных, поэтому продукт
интеграции повелителей - закон выходит из повиновения
людей именно в силу своей равнораспределенности, без-
различия к индивидам, встает над человеком отчужденной
косной силой. В отличие от карликовой социальности го-
меровского дома, где Одиссей сам себе закон, а потом,
когда его сменит Телемах, изменятся и законы, в полисной
социальности продукты законодательной деятельности ли-
кургов и солонов переживают своих создателей, обретают
самостоятельную жизнь, действуют независимо от своих
изобретателей.

Протагор у Платона, обосновывая право на воспитание
гражданских добродетелей, а по-существу идею европей-
ского воспитания вообще, мимоходом отмечает это обсто-

^ Э.И.'. А субъект кто ж? С луны свалившаяся пара пиратов?

___73

ятельство: <После того, как они перестают учиться, госу-
дарство в свою очередь заставляет их изучать законы и
жить сообразно с ними, согласно предписаниям, чтобы не
действовать произвольно и наудачу^. Подобно тому, как
учителя грамоты сперва пишут образцы букв палочкой для
письма и лишь тогда дают писчую дощечку детям, еще не
умеющим писать, заставляя их обводить очертания букв, -
точно так же и государство, начертав законы, изобретения
славных древних законодателей, сообразно им заставляет
поступать и начальствующих и подначальных> (Протагор,
326 СД).

Закон в его отличие от обычая на долгое время стал
знаменем греческой социальности, предметом гордости
эллинов, тем отличительным признаком, который отлича-
ет живущих по закону эллинов от живущих по обычаю
<варваров>. И хотя закон делает <повелителей в своем доме>
рабами на полисной арене, и это свойство закона замечено
довольно рано, еще Антифонтом-софистом, в целом к за-
кону складывается отношение уважительное и почтитель-
ное. Как общепризнанная ценность закон становится пос-
тоянным объектом ссылок, сравнений, аналогий, иногда
довольно неожиданных. Нужно, например, Гераклиту под-
черкнуть роль репродукции, общепонятного в речи, и он
тут же упоминает закон: <Желающий быть понятым до-
лжен так крепко держаться за понятное всем, как город за
законы и еще крепче> (Стобей, 1, 178). Нужно Ясону уго-
монить супругу, объясниться с ней поблагороднее насчет
щекотливых дел, и он тут же излагает Медее свое благо-
родство с упором на закон:

Я признаю твои услуги. Что же
Из этого? Давно уплачен долг,
И с лихвою. Во-первых, ты в Элладе
И больше не меж варваров. Закон
Узнала ты и правду вместо силы,
Которая царит у вас.
(Еврипид. Медея, 650-654/

Нужно сказать, что эта гордость, в которой не малую
роль играло и долго сохраняемое античностью чувство за-

^ Э.И.: А это что? Азиатский способ мысли? Да здравствует азиатс-
кий? <Круши их рай, Аттила>?

74

кона - человеческого творения (изобретение славных древ-
них законодателей), и это восхищение собственной изо-
бретательностью, какие бы наивные и самодовольные фор-
мы они ни принимали, были вполне оправданы. Результат
получился действительно замечательным. Следуя вместе с
эпохой, закон и его творец проходили стадию <мудрости>,
когда славные древние законодатели вроде Солона, осваи-
вая арену политических отношений, вели себя ничуть не
хуже одиссеев, стадию <архитектуры>, когда во времена
Перикла фигура пирата и законодателя дополняется черта-
ми строителя и организатора, стадию <театра>, вводящего
в высший авторитет элементы художественного творчест-
ва, пока, наконец, весь мир не начал представляться пре-
красным творением великого законодателя, строителя и
художника, который лично снял выборы, установил зако-
ны, определил мир к наилучшему, на что он способен.

И дело даже не в этой внешней стороне величия. Из
нашего современного далека видны и более существенные
ценности <космоса> древних, как с легкой руки Пифагора
эллины начали называть новую концепцию упорядочен-
ной и <украшенной> природы, производя слово <космос>
от того же глагола, от которого мы ныне производим кос-
метику. Куда более существенно то, что, благоустраивая и
украшая свой космос, повсюду обнаруживая в нем следы
разума и целесообразности, соответствия слова и дела, гре-
ки во всех этих операциях не потеряли исходного противо-
речия: дуализма слова и дела, опредмечивания программ в
слове и распредмечивания программ в деле^, то есть не толь-
ко задели и опредметили жизненный нерв любой социаль-
ности - внешнее <объективное> определение деятельнос-
ти по логике объекта, тождество мысли и бытия, но и удер-
жали эту связь, создав плацдарм формализаций для дале-
кого будущего.

Если в традиционных теогониях, где бы их ни обнару-
живали, все начинается с <темного> периода единства, за
которым следует <светлый> период хаоса-разрыва, где про-
тивопоставлены напредметдальнейших порождений муж-
ская (небо) и женская (земля) потенции, то теперь разлом-
хаос идет и фиксируется в другой плоскости: программы
как устойчивое в репродуктивной деятельности становятся

^ Э.И.-. А не наоборот? Недуализм ли в деле (внутри него) выражается
во всех остальных <дуализмах>?

__75

новым небом образцов-эталонов, изолируются в области
умозрения и противопоставляются деятельности как тако-
вой в качестве организующего и направляющего начала.
Это все та же противоположность господин-раб, слово-
дело, но она развернута уже в космических масштабах как
дуализм организующего и организуемого, необходимого и
случайного, порядка и его нарушений. Эта абстолютиза-
ция социальной репродукции лучше всего выразима ана-
логией с домом Одиссея: мир, космос представляются еди-
ным <домом>, в котором <один повелитель>. Это умонас-
троение и сегодня остается характерной чертой европейско-
го способа мысли^.

Мы попробовали ответить на вопрос, как возможно
движение к абсолюту, становление идеи высшего, всесиль-
ного, всемогущего, всеблагого авторитетного существа, и с
точки зрения европейской истории, если ее начинать с
Одиссея и его <дома>, такое движение представляется ес-
тественным, поскольку в условиях дуализма слова и дела
любой авторитет требует ссылок на более высокий автори-
тет, и возникающая в этой ситуации дурная бесконечность
тем или иным способом должна выводить к абсолюту -
высшему авторитету в цепи подчиненных авторитетов.
Вместе с тем, нам пока не удалось ответить на вопрос,
почему этот естественный, казалось бы, и неизбежный ори-
ентир на абсолютный авторитет становится в наших услови-
ях невозможным^.

7. Христианство и христианский атеизм

Говоря об эволюции первичного отношения господин-
раб в более развитое, но сохраняющее дуализм слова и дела
отношение единого, всемогущего, всеведущего, всеблагого
творца к сотворенному им по слову и творимому по слову
миру репродукции (размножаться - всегда было правом и
обязанностью всякой божественной твари), мы почти не
отмечали тех конфликтов и той критики, которые возни-

^ Э.И.'. Ох, боже мой...Европейский = идеализму: в этом твоя концеп-
ция? Тогда это просто вздор, не выдерживающий никакой очной ставки
с фактами...

" Э.И.: То есть рушится европейский способ мысли? И торжествует
азиатский? Все поставлено на голову... Тогда Мао-Дзэ Дун европеец. А
Рассел - азиат... Да здравствует плюрализм, базар необязательных житей-
ских мнений! Это полюс <авторитета>? Благо?

76

кли в процессе становления <космического> взгляда на мир.
Более того, мы подчеркивали моменты преемственности,
попытки использовать в строительстве нового мира тради-
ционные схемы порождения и другие элементы мифа. И
все же, если посмотреть на конечный результат всей этой
деятельности, мы обнаруживаем, что Олимп опустел, пар-
ность объяснений по мифу и по рассуждению исчезла,
разрушены оказались и порождающие структуры мифа, так
что, когда римляне начали переводить греческих филосо-
фов на латынь, семантическим и этимологическим цент-
ром философской терминологии для них стало <аре>, то
есть место глаголов, означающих физиологический акт
рождения, от которых производны основные термины гре-
ческой философии (фисис, генесис, техне), занял глагол
<арариско> -сколачивать, сплачивать, объединять в целос-
тную систему.

Тем самым обрезанной оказалась пуповина, соединяв-
шая греческую философию с мифологией, связь преем-
ственности нарушилась, и многое, представлявшееся ес-
тественным и понятным в эпоху античной классики, смес-
тилось в область <пережитков проклятого мифологическо-
го прошлого>, стало казаться непонятным, странным, <язы-
ческим>. И если под этим углом зрения взглянуть на ре-
зультат, нам придется признать, что возникшее по связи с
римскими философскими течениями христианство есть
наиболее развитая и последовательная форма античного ате-
изма^, в которой преодолены не только <многобожие> и
<бесстыдный пантеизм> язычества, как раз в этой части
успехи христианства не так уж велики, книги бытия мало
чем отличаются от традиционных теогоний, но была пре-
одолена и профессионально-кастовая структура социаль-
ной памяти, как она представлена в мифе, если под мифом
понимать не порождение испугов и страхов, не продукт
бессилия перед силами природы, а систему сохранения и
воспроизводства в смене поколений социально-необходи-
мых навыков и умений.

В христианской догматике, какой она сложилась у гнос-
тиков, апологетов и катехизаторов, сохранились основные

^ Э .И.'. Ловко... А Спиноза и Гегель - наиболее последовательная
форма архаического иудаизма. Бьюсь об заклад, что именно это ты и
скажешь дальше. Да здравствует христианство против рационализма...
Вот подтекст.
М.П.'. Не бейся раньше времени!

_77

результаты античной философии: дуализм слова и дела,
творение по слову, примат слова, иерархия авторитетов, а
главное, на что следует обратить особое внимание, так как
именно в этом моменте начинает свою подрывную работу
христианский атеизм, - идея снятого высшим авторите-
том выбора, идея сотворенности и устойчивости или, как
говорят сегодня, <стабильности>, <замкнутости> мира.

(окончание следует)





-----

От Редакции -
Текст работы М.К.Петрова "Искусство и наука"опубликован по сохранившейся рукописи в 1995 С.Неретиной.
Для экспозиции размещаемого текста рукописи М.К.Петрова можно посмотреть в альманахе статью "Судьба философа в интерьере эпохи"

http://www.situation.ru/app/j_art_738.htm

комментарии
С.Н. - редактор издания 1995г, Неретина
А.А.- Арсеньев
Э.И. - Ильенков
(цитируется его работа "Об идолах и идеалах" (1968)
М.П. Петров(отвечает)

Версия для печати [Версия для печати]

Гостевые комментарии: [Просмотреть комментарии (2)]     [Добавить комментарий]



Copyright (c) Альманах "Восток"

Главная страница