Альманах
  Главная страница

 

Выпуск: N 5 (41), декабрь 2006г

Что погубило Советский Союз?

Шлыков В.В.

Так кто же прав в этом затянувшемся споре? Стоял ли СССР перед рывком в экономические лидеры XXI века благодаря достижениям ВПК в области новейших технологий, как считают Ю.Маслюков и его сторонники, или же он рухнул под тяжестью непомерных военных расходов?

ЧТО ПОГУБИЛО СОВЕТСКИЙ СОЮЗ?

Американская разведка о советских военных расходах

В. Шлыков*

Сейчас уже трудно поверить, что немногим более десяти лет назад и политики, и экономисты, и средства массовой информации СССР объясняли все беды нашего хозяйствования непомерным бременем милитаризации советской экономики. 1989-1991 годы были периодом настоящего ажиотажа по поводу масштабов советских военных расходов. Печать и телевидение были переполнены высказываниями сотен экспертов, торопившихся дать свою количественную оценку реального, по их мнению, бремени советской экономики. Чаще всего цитировались академики Юрий Рыжов и Георгий Арбатов, считавшие, что советские военные расходы никак не могут быть ниже 200 млрд. рублей и это при том, что в 1989 году официальный военный бюджет СССР был утвержден в размере 20,2 млрд. рублей, что соответствовало 4,1% всех бюджетных расходов или примерно 2% советского ВНП.

Многие высшие государственные и даже военные деятели также предпочитали открещиваться от официальных бюджетных данных. Одним из первых это сделал министр иностранных дел Эдуард Шеварднадзе, заявивший в мае 1988 года, что военные расходы СССР составляют 19% от ВНП. Затем, в апреле 1990 года, президент Михаил Горбачев округлил эту цифру до 20%.

Однако наибольший интерес у экспертов по военным расходам вызвало заявление в конце 1991 года, еще до развала Советского Союза, вновь назначенного начальника Генерального штаба Вооруженных Сил СССР генерала армии Владимира Лобова, объявившего, что военные расходы СССР составляют одну треть и даже более от ВНП. Данные генерала Лобова американские специалисты определили как соответствующие 260 млрд. рублей в ценах 1988 года, то есть свыше 300 млрд. долларов по официальному обменному курсу того времени.

Хотя ни один из авторов вышеприведенных оценок никак их не обосновывал, эти оценки охотно принимались на веру общественностью. Причину подобного легковерия нетрудно понять, ибо публиковавшиеся в СССР военные бюджеты выглядели откровенным издевательством над здравым смыслом. Так, в течение 20 лет, с 1968 по 1987 годы, официальные расходы СССР на оборону оставались практически неизменными и колебались от года к году между 17 и 20 млрд. рублей.

годы

1968

1969

1970

1975-76

1980-84

1985-86

1987

военный бюджет

16,7

17,7

17,9

17,4

17,1

19,1

20,2

По официальному обменному курсу это составляло менее 15 млрд. долларов в год. Естественно, что на этом фоне приводившиеся оценки в 200-260 млрд. рублей (300 млрд. долларов) и 20-30% от ВНП более отвечали здравому смыслу. Исходя из считавшегося в те годы аксиомой военного паритета между СССР и США как бы следовало, что и расходы обоих государств в этой сфере должны быть примерно одинаковы. Если США тратили на военные нужды около 300 млрд. долларов в год, значит, и СССР должен был тратить примерно столько же. Аналогичным образом определялась и доля военных затрат в советском ВНП. Если, как тогда считал Госкомстат, американская экономика была вдвое больше советской, то это как бы подразумевало, что доля военных затрат в советском ВНП должна была быть, соответственно, вдвое больше. Если же, как утверждали некоторые экономисты, советский ВНП уступал американскому вчетверо, отсюда следовало, что и доля советских военных расходов была в четыре раза больше, то есть 24-25% от ВНП (американский военный бюджет составлял в 1986 году 6% от ВНП).

Следует отметить, что ни правительство, ни сами военные не отвергали с порога полученные такими нехитрыми способами оценки. Более того, давались обещания сделать показатели военных расходов более открытыми и осмысленными. Премьер-министр Николай Рыжков заверял, например, что в правительстве разрабатывается методика сопоставления советских военных расходов с западными, и что через год-полтора такая методика будет готова. Маршал Сергей Ахромеев, активный участник дискуссии по военному бюджету, обещал, что через год-два военный бюджет СССР будет представляться с такой же степенью детализации, как и бюджет США.

Впервые в советской истории показатели официальных военных расходов стали публиковаться не только заметно подробнее, чем ранее, но и в сопоставимых ценах. Так, в конце 1990 года показатели военного бюджета на 1990 год (71 млрд. рублей) были пересчитаны в цены будущего, 1991 года. В результате получилось, что в планируемых ценах 1991 года военные расходы 1990 года составили 105,6 млрд. рублей (8,65% от ВНП). На 1992 год военный бюджет планировался как совместный для республик СССР. Предполагалось, что на долю России придется 61,2% всех расходов на армию, на долю Украины — 17% и т.д.

Развал Советского Союза прервал как развернувшуюся дискуссию по военному бюджету, так и процесс его рассекречивания.

Первый бюджет правительства новой России (на I квартал 1992 года) уделил военным расходам ровно восемь строк. К 2000 году он был сведен уже к трем строкам.1

Сейчас и политики, и журналисты, и даже экономисты на полном серьезе пишут о том, что российские военные расходы (5-6 млрд. долларов по обменному курсу) сопоставимы по размерам с военными расходами Швеции, Финляндии или Сингапура и составляют 2-3% от американских. Сегодня, в отличие от последних советских лет, похоже, никого уже не смущает, что подобные оценки противоречат здравому смыслу, и что нынешние российские официальные показатели военных расходов, особенно при их пересчете в доллары, почти так же далеки от реальности, как и официальные военные бюджеты СССР.

Спрашивается, как можно содержать на 5-6 млрд. долларов в год армию, сопоставимую по численности, количеству и качеству вооружения с американской, которая стоит 300 млрд. долларов в год, да еще и сохранять военную промышленность с 2 миллионами занятых, то есть больше, чем в США? Неужели это можно делать на протяжении десятилетия только за счет нищенской оплаты военнослужащих и неплатежей военной промышленности? Таких чудес современная история не знает. Поэтому вряд ли случайно западные эксперты дают оценки российских военных расходов, во много раз превышающие официальные российские данные. Так, по расчетам Лондонского международного института стратегических исследований (ЛМИСИ), опубликованным в последнем ежегоднике Института «Военный баланс 2000-2001», реальные военные расходы России в 1999 году были равны 57 млрд. долларов, то есть в десять раз больше, чем официальный российский военный бюджет, переведенный в доллары по обменному курсу Центрального Банка России. При этом стоимость расходов на закупки военной техники оценена ЛМИСИ в 25 млрд. долларов, то есть всего лишь в два раза меньше, чем совокупные расходы на закупки всех европейских стран НАТО, вместе взятых. Расчеты ЛМИСИ основываются на собственном исследовании, проведенном в Москве в начале 2000 года, в котором ЛМИСИ определил собственный паритет покупательной способности (ППС) рубля к доллару США (пять рублей за доллар). Конечно, ЛМИСИ пересчитал на основе ППС не только военные расходы России, но и российский ВНП, оцененный им в 1998 году в 1100 млрд. долларов (МВФ в том же году оценил его в 945 млрд. долларов) по сравнению с 277 млрд. долларов по среднерыночному обменному курсу. Но и при этом реальные военные расходы России оказались равными 5% ВНП, т.е. примерно в 2-3 раза выше, чем у гораздо более экономически благополучных Соединенных Штатов и их основных союзников по НАТО.

Разумеется, можно найти на Западе и более скромные оценки российских военных расходов. Например, Всемирный Банк оценивает их примерно вдвое ниже, чем ЛМИСИ, используя иной показатель ППС (десять рублей за доллар).

Но дело, конечно, не в том, чьи оценки более достоверны. Я привожу их здесь для того, чтобы показать, насколько изменилось отношение общества к проблеме военных расходов по сравнению с концом 80-х — началом 90-х годов. Если в те годы советские и российские политики и экономисты в своем стремлении показать неподъемное, по их мнению, бремя военных расходов апеллировали к мнению на сей счет прежде всего западных экспертов, то сейчас это мнение никого — ни власть, ни общество — не интересует. И это при том, что, как и расходы СССР, западные экономисты считают военные расходы России чрезмерными для ее экономики.

Напротив, и в выступлениях подавляющего большинства политиков, и почти во всех СМИ начали отчетливо преобладать требования увеличения военных расходов. Даже «Яблоко» призывает правительство выполнить данное еще президентом Ельциным распоряжение о доведении доли военных расходов в ВНП до 3,5% ВВП (в 2001 году реальные, по мнению «Яблока», ассигнования по разделу «Национальная оборона» составляют 2,8% ВВП и 18% федерального бюджета). Это, по утверждениям «Яблока», даст армии дополнительно 70 млрд. рублей в год.

В чем причина подобной метаморфозы?

Конечно, определение реального уровня военных расходов России, как и любого другого полностью или частично нерыночного государства — дело чрезвычайно сложное в интеллектуальном отношении, как я надеюсь показать ниже на примере усилий США в этой области в годы «холодной войны». Понятно, что желающих серьезно посвятить себя изучению данной проблемы мало, особенно в условиях падения спроса на результаты подобных исследований со стороны правительства, хозяйственных структур и общества в целом.

Однако главная причина всеобщей потери интереса к оценке реального бремени российских военных расходов все же иная. Дело в том, что в последние годы советской власти с избавлением от непомерных, как тогда считалось, военных расходов связывались все основные надежды населения и политиков на улучшение экономического положение страны.

Егор Гайдар писал в 1990 году в журнале «Коммунист», где он тогда работал редактором отдела политики:

«Если оборонная нагрузка на экономику, выраженная как доля совокупных военных расходов в валовом национальном продукте, многократно превышает соответствующий показатель Японии, то бессмысленно закладывать в планы повторение японского экономического чуда. Конверсия оборонного сектора может стать важнейшим фактором сокращения расходов и роста доходов государства, насыщения рынка новыми поколениями потребительских товаров, катализатором структурной перестройки общества... Речь не о сокращении темпа прироста военных расходов, а о серьезном снижении их абсолютной величины».

И действительно, оказавшись у власти, Е.Гайдар первым делом объявил о резком сокращении военного бюджета, в частности, о сокращении в 1992 году объема закупок вооружения и военной техники сразу на 67%. С тех пор, вплоть до 2000 года, сокращение военных расходов продолжалось, в результате чего они по неофициальным, но никем не оспариваемым оценкам упали во много раз по сравнению с 1990 годом (размеры сокращения, правда, не подкрепленные убедительными доказательствами, оцениваются различными политиками и экспертами по-разному — от 10 до 30 раз). И тем не менее, несмотря на столь, казалось бы, радикальное уменьшение, употребляя терминологию Е.Гайдара, «оборонной нагрузки на экономику», никакого заметного улучшения жизненного уровня населения, как известно, не наступило. Наоборот, произошло его резкое падение по сравнению с советским периодом. Более того, в глубокую депрессию впал и так называемый гражданский сектор российской экономики, особенно промышленность и сельское хозяйство.

В то же время считается аксиоматичным, что снижение военных расходов благотворно сказывается на экономике. Все экономисты сходятся в том, что хозяйственные успехи, например, Германии и Японии объясняются в большой, если не решающей, мере значительно более низким уровнем их военных расходов по сравнению с конкурентами. В России же доля официального военного бюджета в ВВП упала до уровня Германии и заметно приблизилась к показателям Японии, о которых так мечтал Е.Гайдар в 1990 году, но «русского экономического чуда» как не было, так и нет.

Естественно, что в результате подобного развития тезис о том, что СССР рухнул под бременем военных расходов, утратил былую привлекательность. Более того, советский период по мере удаления от него все более начинает рассматриваться как время, когда страна имела и «пушки и масло», если понимать под «маслом» социальные гарантии. Уже не вызывают протеста в СМИ и среди экспертов и политиков утверждения представителей ВПК, что Советский Союз поддерживал военный паритет с США прежде всего за счет эффективности и экономичности своего ВПК.

По мнению Юрия Маслюкова, все наши хозяйственные беды проистекают как раз из того, что ВПК был разрушен. «Военно-промышленный комплекс, — заявляет Ю.Маслюков, — это прежде всего воплощение мечты о всеобъемлющей защите Родины от внешних посягательств… Если бы власть не бросилась на удушение ВПК, вместо того чтобы постепенно превратить этот могучий интеллектуальный потенциал в направляющую силу гражданского развития, — не было бы ныне задачи, которую он, ВПК, не смог бы решить»2.

По словам Ю.Маслюкова, советский военно-промышленный комплекс потреблял всего 7% ресурсов страны, поставляя через машиностроительную промышленность на гражданский рынок 55% всех товаров народного потребления. Игорь Бобырев, бывший заместитель начальника отдела ВПК, в публицистическом фильме «Звездные войны», показанном по НТВ по случаю Дня космонавтики 11 апреля сего года, утверждает, что все гигантские достижения Советского Союза в космосе были достигнуты при том, что на космос выделялось в десятки раз меньше средств, чем, например, на сельское хозяйство.

Так кто же прав в этом затянувшемся споре? Стоял ли СССР перед рывком в экономические лидеры XXI века благодаря достижениям ВПК в области новейших технологий, как считают Ю.Маслюков и его сторонники, или же он рухнул под тяжестью непомерных военных расходов?

О том, насколько непросто найти ответ на этот вопрос, свидетельствуют не только долгие бесплодные споры советско-российских экономистов и политиков, но и, в частности, опыт США, затративших в годы «холодной войны» огромные средства на определение характера и направленности военных приготовлений СССР и масштабов милитаризации советской экономики.

Только на решение сравнительно узкой задачи — определение реальной величины советских военных расходов и их доли в валовом национальном продукте (ВНП) (так называемая программа SCAM) — США, по оценке американских экспертов, затратили с середины 50-х годов до 1991 года от 5 до 10 млрд. долларов (в ценах 1990 года), в среднем от 200 до 500 млн. долларов в год.3

Приведенные выше огромные цифры затрат объясняются тем, что еще полвека назад, когда на ЦРУ была возложена задача вскрытия масштабов расходов СССР на военные цели, оно решило не полагаться на скудную и недостоверную советскую статистику, а разработать свой собственный альтернативный метод подсчета советских военных расходов, получивший название метода «строительных блоков». Компьютеризованная модель этого метода известна как программа SCAM. Хотя ЦРУ не опубликовало официальную расшифровку этого сокращения, специалисты в США считают, что она означает «советская компьютеризованная (или стоимостная) модель подсчетов» («Soviet Computerized (or Cost) Accounting Model»).

В модели имелись два основных блока — блок определения количества (блок К) и блок определения стоимости (блок С) производимой военной продукции и услуг, необходимых для оснащения и содержания советской военной машины.

В свою очередь эти два основных блока делились на целый ряд подблоков, таких, например, как закупки вооружения, материально-техническое обеспечение войск, исследования и разработки новой военной техники.

Полученные в первом блоке (блок К) величины (число произведенных в СССР танков, самолетов и других образцов оружия, количественный состав армии, число аэродромов, казарм, строящихся военных объектов, объем закупок для армии топлива, продовольствия и т.д.) умножались на их стоимость, получаемую во втором блоке (блок С). Результатом такого умножения была общая сумма военных расходов СССР.

Проведение подобных расчетов требовало огромного объема исходных данных, сбор которых был непосилен даже ЦРУ с его немалыми ресурсами. Поэтому к программе SCАМ было привлечено практически все разведывательное сообщество США.

Основной поток данных для блока поступал от Разведывательного управления министерства обороны (РУМО), разведок видов вооруженных сил и особенно от Национального разведывательного бюро (НРБ), отвечающего за аэрокосмическую разведку. О масштабах деятельности последнего можно судить по его расходам на свою деятельность, которые, по оценке американских экспертов, за четверть века (с 1960 по 1984 годы) превысили 250 млрд. долларов4. И это не считая затрат на анализ полученной информации. Разумеется, НРБ интересовал не только СССР, но и весь мир, а сбор по программе SCАМ составлял только часть его деятельности. И тем не менее расходы США на аэрокосмическую разведку территории СССР были поистине астрономическими.

Для выполнения работ по блоку С (стоимость) привлекались прежде всего университеты, исследовательские центры, частные фирмы-подрядчики, а также большое число ученых-экономистов, заключавших с ЦРУ, Пентагоном и другими ведомствами индивидуальные контракты.

В рамках программы SCАМ проводились также расчеты ВНП СССР, с тем, чтобы выяснить долю военных расходов в ВНП и тем самым установить степень милитаризованности советской экономики. Это тоже была весьма трудоемкая задача, учитывая, что показатель ВНП в СССР до 1988 года вообще не применялся. Вместо него использовался показатель национального дохода, при исчислении которого из экономического счета практически выпадают образование, здравоохранение, сфера услуг и т.д. Для получения советского ВНП ЦРУ создало собственную версию SOVSIM эконометрической модели SOVMOD, разработанной в Стэнфордском исследовательском институте и Уортоновской школе под руководством профессора Гербера Левина (создателя знаменитой Уортоновской модели, на которой сделали свои диссертации десятки советских экономистов). Сам профессор Г.Левин на протяжении 70-х годов был членом Консультативной группы экономического анализа ЦРУ.

Один из руководителей влиятельного Американского Предпринимательского Института Николас Эберштадт заявил на слушаниях в Сенате США 16 июля 1990 года, что «попытка правительства США оценить советскую экономику является, возможно, самым крупным исследовательским проектом из всех, которые когда-либо осуществлялись в социальной области»5.

Методологически получение величины советских военных расходов осуществлялось ЦРУ как бы наоборот — сначала в долларах, затем в рублях. Ввиду нерыночного характера экономики СССР какие-либо реальные цены на советскую военную продукцию ЦРУ получить, естественно, не могло (их не было в природе). Поэтому оно синтезировало эти цены путем выражения в долларах стоимости разработки или производства в США того или иного образца вооружения с аналогичными тактико-техническими характеристиками. Затем уже эти цены в долларах переводились в рубли по паритету покупательной способности валют, также определявшемуся ЦРУ.

Паритет покупательной способности валют (ППС) используется в экономической практике для проведения международных экономических сопоставлений. Это делается потому, что система национальных валютных курсов (как плавающих, так и фиксированных) не обеспечивает удовлетворительную точность сопоставлений стоимостных показателей, так как система валютных курсов обслуживает только сферу внешнеэкономической деятельности. К тому же, как россияне хорошо знают на примерах «черного вторника» в октябре 1994 года и дефолта августа 1998 года, валютные курсы могут резко колебаться не только в течение года или месяца, но и всего за несколько дней по самым различным политическим, конъюнктурным или спекулятивным причинам. Поэтому примерно с середины 50-х годов во всем мире пересчет показателей национальных валют в единую сопоставимую валюту осуществляется исчислением ППС.

Попросту говоря, ППС показывает количество денежных единиц страны А, необходимых для покупки некоего стандартного набора товаров и услуг, который можно купить за одну денежную единицу страны Б или за одну единицу условной (общей) валюты группы стран.

Процедуры получения ППС весьма трудоемки и требуют привлечения большого числа специалистов самых различных профилей. О том, насколько кропотливо и дотошно ЦРУ подходило к этой работе свидетельствует эпизод, о котором рассказал заместитель директора ЦРУ Джон МакЛафлин [McLaughlin] 9 марта 2001 года на конференции, организованной ЦРУ в Принстонском университете, и целиком посвященной работе аналитических подразделений ЦРУ по изучению Советского Союза в 1947-1991 годах. В марте 1992 года, в первый же день после назначения его шефом Управления славянского и евразийского анализа ЦРУ, МакЛафлин решил сделать обход помещений управления с тем, чтобы познакомиться со своими новыми подчиненными. В одной из комнат он обнаружил на компьютере находившейся там сотрудницы большую консервную банку с этикеткой на русском языке. В ответ на недоуменный вопрос МакЛафлина, почему ее компьютер украшает консервная банка вместо традиционных сувениров, как у других, сотрудница ответила: «Я специалист по советским консервам».

В следующем офисе МакЛафлин обнаружил специалиста по древесине и так далее.

«По вполне понятным в данной аудитории причинам», — продолжал МакЛафлин, — «для нас действительно было важно понять, как функционирует советская пищевая промышленность, символом которой была упомянутая банка с консервированным горохом с тем, чтобы оценить реальную силу советской системы. …Наши аналитики понимали, что конечная цель их коллективных усилий — независимо от того, были ли они специалистами по гороху, древесине или танкам — состояла в определении намерений Советского Союза и способности советской экономики поддерживать его военную мощь. Как многие из вас наверное помнят, вопрос о том, скольким посудомоечным машинам эквивалентен танк, требовал серьезных аналитических усилий, особенно учитывая, что советские посудомоечные машины походили на танки»6.

На базе ППС ЦРУ получало условные, так называемые «ресурсные» (то есть определявшиеся затратами трудовых, материальных, технологических и других ресурсов) рубли, а вовсе не те рубли, которые использовались советскими ведомствами при планировании бюджетных военных расходов и расчетах с оборонной промышленностью.

Результатом хитроумных подсчетов советских военных расходов по методу «шиворот-навыворот» (через доллары в «ресурсные» рубли), иногда публиковавшихся Конгрессом США, была немалая и радостная путаница в умах советских политиков и пропагандистов. По расчетам ЦРУ нередко получалось, что СССР в долларах тратит больше, чем США, при относительно меньшей нагрузке на экономику. Так, в 1974 году военные расходы СССР в долларовом выражении были на 20% выше, чем в США, при этом доля советских военных расходов в ВНП в рублях была всего 6%, т.е. ниже, чем военных расходов США в долларах (7%). В абсолютном выражении в 1974 году СССР тратил 24 млрд. «ресурсных» рублей, что, по расчетам ЦРУ, равнялось почти 100 млрд. долларов, в то время как военный бюджет США в 1974 году составлял всего 80 млрд. долларов. Получалось, что советская военная экономика вдвое эффективнее американской, что, конечно, сотрудникам ВПК и агитпропа узнать было приятно.

Правда, впоследствии, в 1976 году, ЦРУ сделало переоценку советских военных расходов, увеличив их, в частности, до 50 млрд. рублей (12-13% от ВНП) за 1974 год. И хотя в последующем военные расходы СССР в долларовом выражении продолжали превышать расходы США, их нагрузка на экономику выглядела уже иначе. Так, по оценкам ЦРУ, в 1988 году Советский Союз тратил на военные цели уже 15-17% ВНП, в то время как США расходовали на те же цели менее 6%.

Однако такое увеличение доли военных расходов в ВНП СССР американские разведчики объясняли вовсе не тем, что они занижали советские затраты в своих прежних оценках. По данным ЦРУ, в 1970-1988 годах советские расходы на военные цели росли весьма умеренно, не более 2% в год и отнюдь не превышали темпов экономического роста СССР. Свой же пересчет их доли в ВНП ЦРУ объясняло тем, что оно завысило размеры советского ВНП. Выступая 9 мая 1994 года в телевизионной программе Ларри Кинга, директор ЦРУ Джеймс Вулси на вопрос о причинах таких скачков в оценке военного бремени СССР отвечал: «Я изучил историю этого вопроса ввиду того, что по нему ведется много споров... Я считаю, что наша оценка величины советских военных усилий в 70-х и 80-х годах была довольно точной. Просто мы завысили величину российского или советского валового национального продукта. И это несколько исказило пропорции в наших расчетах».

По признанию ЦРУ, оно переоценило возможности советского гражданского сектора экономики, в результате слабости которого оказался невозможным перелив более производительных технологий из ВПК в гражданский сектор. Следствием этого стала стагнация невоенных отраслей хозяйства и более медленный рост ВНП, чем первоначально предполагалось.

Выступление директора ЦРУ в популярной передаче Ларри Кинга с ее огромной аудиторией было реакцией ЦРУ на шквал критики, обрушившийся на него после краха СССР.

ЦРУ обвиняли в том, что оно не смогло спрогнозировать неожиданный крах СССР, военной мощью которого так долго пугали американцев. Особенно резко ЦРУ критиковали за неспособность правильно оценить масштабы и направленность советских военных приготовлений.

При этом атаки на ЦРУ шли с диаметрально противоположных позиций. Больше и громче всего ЦРУ критиковали за недооценку советских военных расходов, под бременем которых якобы и рухнул Советский Союз.

Ричард Перл, бывший заместитель министра обороны США по международной безопасности, писал: «Неспособность точно оценить количество денег, которые Советский Союз вложил в свою чудовищную военную программу, бесспорно является одним из величайших разведывательных провалов современности. Если учесть те гигантские средства, которые были предоставлены в распоряжение ЦРУ для установления правды о советских военных расходах, то можно без колебаний утверждать, что мы имеем дело с самым дорогостоящим провалом в истории разведки... Разработанная в ЦРУ модель советской экономики в корне ошибочна, а ее заниженные и неточные оценки бремени военных расходов на советскую экономику серьезно усугубили ее недостатки. В конечном итоге мы получили картину Советского Союза, на которой Джакометти был изображен Рубенсом, а совершенно изможденная советская индустриальная инфраструктура, из последних сил выпускающая все меньшее и меньшее количество оружия, была разрисована так, словно она располагает резервами для огромного увеличения выпуска военной продукции»7.

Сенатор Дэниэл Мойнихен даже внес в Сенат США законопроект о роспуске ЦРУ за допущенные им ошибки в оценке возможностей советской экономики и влияния на нее военных расходов. «Вот уже в течение четверти века, — заявил сенатор, — ЦРУ раз за разом ошибается в крупных политических и экономических вопросах, которые ей поручено анализировать»8.

Однако столь крутой расправы над ЦРУ сенатор Мойнихен требовал не за преуменьшение, а за превышение советских военных расходов, в результате чего, по мнению Мойнихена, США выбросили на ветер через гонку вооружений триллионы долларов.

К выводу о том, что ЦРУ систематически завышало советские военные расходы СССР, пришли и видные американские экономисты, в том числе известный специалист по военным бюджетам профессор Фрэнклин Д. Хольцман, а также Комитет по делам разведки палаты представителей Конгресса США.

Между тем, ЦРУ твердо стояло на своем и утверждало, что военные расходы СССР в 1989 году никак не превышали 130-160 млрд. рублей, то есть составляли не более 15-17% ВНП. Приведенные же выше оценки М.Горбачева, В.Лобова и других именитых советских политиков и специалистов о гораздо бóльших (по сравнению с данными ЦРУ) масштабах советских военных расходов ЦРУ объявило ничем не обоснованными.

В официальном ответе на запрос сенатора Дж.Бингамэна ЦРУ сообщало 23 июля 1990 года: «В настоящее время не существует достаточных доказательств, которые могли бы вынудить нас пересмотреть наши оценки — как в сторону завышения, так и в сторону занижения. Мы считаем, что наша базовая методология верна, а имеющаяся информационная база вполне убедительна для подтверждения наших оценок. С другой стороны, мы детально рассмотрели другие имеющиеся советские и западные оценки и нашли их менее чем обоснованными»9.

Со своей стороны, ЦРУ объявило, что оно располагает альтернативными оценками советских экспертов, в том числе и таких, которые утверждают, что военные расходы СССР не превышают 9-10% ВНП в год. И такие утверждения действительно были.

В апреле 1990 года Американский Предпринимательский Институт организовал в Вашингтоне конференцию под названием «Сравнение экономик СССР и США: производство, потребление, военные расходы», на которую пригласил большое число советских экономистов, в том числе из Госплана и Госкомстата. С американской стороны в конференции участвовали многие сотрудники ЦРУ, занимавшиеся анализом советской экономики. Вот как описывал встречу между аналитиками ЦРУ и Госкомстата Ричард Перл: «Чувство товарищества между ними просто поражало. Официальные лгуны из Москвы и те сотрудники из Лэнгли, которые сделали карьеру на своей вере этим лгунам, установили немедленное взаимопонимание друг с другом и сплотились в единый фронт против советских экономистов-реформаторов и горстки американцев, которые тщетно пытались доказать, иногда на протяжении целых десятилетий, как это делал Билл Ли, что советские военные расходы были больше, а экономика — много меньше по сравнению с тем, что утверждало ЦРУ»10.

Надо сказать, что давая свои оценки военного бремени СССР, ни М.Горбачев, ни генерал В.Лобов, ни академики О.Богомолов и Ю.Рыжов никогда не приводили никаких доказательств и расчетов в подтверждение своих слов. Однако нетрудно заметить, что эти оценки поразительно напоминали те показатели, которыми оперировал Пентагон и его эксперты, обвиняя ЦРУ в недооценке советских военных расходов.

Вот какие данные давал Пентагон в своей брошюре «Советская военная мощь» за 1987 год:

«Масштабы советских военных программ видны хотя бы из их сравнения с американскими. Общие советские военные затраты в 1977-1986 годах намного превосходили затраты США. В течение этого периода стоимость всех советских военных программ в долларах была на 25% выше, чем все военные расходы США, а стоимость программ закупок была выше на 30%. ...Оценки советских военных затрат в рублях показывают заметный рост этих затрат в 70-е — 80-е годы, при этом рост, намного опережающий общий рост экономики. ...В результате этих возросших военных обязательств военно-промышленные министерства сосредоточили у себя 60% выпуска всей машиностроительной продукции»11.

Так как в это время США тратили на военные нужды около 300 млрд. долларов в год, а официальный курс доллара равнялся примерно 60 копейкам, то простое деление военного бюджета США (с прибавлением к нему 25-30%) на этот курс давало примерно ту цифру, которой оперировали советские политики и экономисты. Такая «методика» представлялась им тем более обоснованной, что они исходили из наличия официально провозглашенного военного паритета между СССР и США.


* Виталий Васильевич Шлыков — эксперт МФИТ, член Совета по внешней и оборонной политике; ранее — заместитель председателя Госкомитета РФ по оборонным вопросам.
1 Правда, в 2001 году военный бюджет стал несколько подробнее, в основном за счет второстепенных статей.
2 Завтра, № 31, август 1996.
3 William T. Lee, «CIA Estimates of Soviet Military Expenditures. Errors and Waste», The American Enterprise Institute, Washington, D.C., 1995. P. 213.
4 Washington Post, 10 August 1994.
5 «Estimating the Size and Growth of the Soviet Economy», Hearing before the Committee on Foreign Relations of the U.S. Senate, 16 July 1990, Washington, D.C.: U.S. Government Printing Office, 1991. P. 49.
6 Remarks of the Deputy Director of Central Intelligence John E. McLaughlin at the Conference on CIA's Analysis of the Soviet Union, 1947-1991, Princeton University «The Changing Nature of CIA Analysis in the Post-Soviet World,» 9 March 2001. The Washington File. Office of International Information Programs, U.S. Department of State. // Johnson's Russia List, #5149, 14 March 2001.
7 William T. Lee, Op. cit. P. VIII.
8 Ibid. Р. VIII.
9 «Allocation of Resources in the Soviet Union and China», 1990, part 15, Washington, D.C.: U.S. Government Printing Office, 1991. P. 169.
10 William T. Lee, Op. cit. P. IX.
11 «Soviet Military Power», U.S. Government Printing Office, Washington, D.C. Pp. 107-108.



ЧТО ПОГУБИЛО СОВЕТСКИЙ СОЮЗ?

В. Шлыков*

Генштаб и экономика**

(Продолжение)

Всем этим обусловливается взаимная заинтересованность министерства обороны, гражданской и военной промышленности в организации совместных разработок и внедрении полученных результатов в производство. Необходимость организации взаимодействия всех участников создания и внедрения военной и гражданской робототехники привела к разработке единой научно-технической политики, призванной обеспечить координацию усилий государства, промышленности, исследовательских учреждений, высших учебных заведений и создать благоприятные условия для взаимного обмена технологией и техническими решениями. Примером практической реализации этой политики является создание национальных центров по проведению совместных НИОКР и внедрению разработок в области робототехники. Финансирование центров осуществляется совместно государством и частным сектором (см. схему 3).

Схема 3. Организация разработок робототехники и искусственного интеллекта в США

Разработка и внедрение роботизированных систем с искусственным интеллектом позволят США существенно расширить мобилизационные возможности военной и гражданской промышленности и приведут к существенному стиранию граней между ними. Уже в настоящее время гибкие автоматизированные производства ряда предприятий гражданской промышленности могут быть в случае необходимости без особой перестройки переведены на выпуск компонентов систем оружия с элементами искусственного интеллекта. В более отдаленной перспективе необходимо считаться с массовым поступлением на вооружение боевых роботов различного назначения и даже созданием на их базе маневренных роботизированных боевых формирований.

Со стороны государства основная роль в разработке гибких производственных систем и робототехники отводится министерству обороны. Оно же играет совместно с НАСА и министерством энергетики ключевую роль в реализации и испытаниях полученных разработок, организует обмен технологией между гражданской и военной промышленностью. В частности, резко увеличиваются расходы министерства обороны на целевую программу «Промышленная готовность», основная доля средств в рамках которой направляется на внедрение в экономику новейших производственных технологий. За пятилетие (1986—1990 ф.гг.) расходы на программу намечено увеличить втрое (с 2 млрд. долл. в 1986 ф.г. до 6 млрд. долл. в 1990 ф.г.), а общая сумма средств на программу составит за пятилетку около 20 млрд. долл. Только по одному из элементов этой программы, «Производственная технология», ежегодно разрабатывается от 400 до 500 различных технологических процессов, предназначенных для безвозмездного использования как военной, так и гражданской промышленностью. В начале 1987  г. объявлено об объединении программы «Промышленная готовность» и всех других программ в области внедрения в экономику результатов проводимых под эгидой министерства обороны исследований и разработок в рамках единой «Промышленной оборонной инициативы» (ПОИ).

Особенностью военных приготовлений США в 80-х гг. является большой рост ассигнований на секретные, так называемые «черные», программы. Только средства, выделенные на секретные программы НИОКР и закупок (существуют также секретные программы в области строительства, подготовки личного состава и т.д.) увеличились за 1981—1987 ф.гг. более чем в 4 раза и достигли в 1987 ф.г. 22,5 млрд. долл., а за 1981—1991 ф.гг. они составят не менее 175 млрд. долл. Такие объемы выделяемых на секретные программы ресурсов делают вполне реальной возможность создания в рамках этих программ чисто мобилизационных образцов вооружения, предназначенных не для поступления в регулярные вооруженные силы, а для массового производства в случае мобилизации.

Эти и другие факты свидетельствуют о том, что в военных приготовлениях США упор переносится на создание во всей экономике предпосылок для проведения такой мобилизации, которая бы не позволила СССР принять своевременные ответные меры.

Справок, докладных записок и других документов, доказывающих, что в случае большой и длительной войны основой развертывания массового военного производства вооружения будет гражданская экономика, а не кадровая военная промышленность, было написано нами немало. Некоторые из них даже попадали наверх. Так, в ноябре 1985 г. начальник ГРУ подписал у начальника Генштаба подготовленную мною записку на имя М.С.Горбачева о том, что, по данным ГРУ, США считают основой экономической мобилизации гражданскую экономику и что проводимая администрацией Р.Рейгана структурная перестройка экономики на базе новых наукоемких отраслей направлена на повышение ее мобилизационных возможностей и мобилизационной готовности.

Наше упорство начало, казалось, приносить плоды. В конце 1986 г. командование института согласилось признать, наконец, наши оценки мобмощностей, которые мы получили на основе приведенных выше новых методик (которые начальник института, впрочем, так и не утвердил), а также с помощью экспертов ВПК. Более того, 11 декабря 1986 г. эти данные были направлены в ГРУ в качестве исходных для подготовки новых военных учений «Центр-87». Новые данные были в разы ниже ранее выдававшихся. Так, для США мы определили мощности по боевым самолетам в 2000 единиц, танкам — 2400, САУ — 230. Несколько выше были цифры, согласованные с ВПК: 3500 боевых самолетов, 3700 танков, 480 САУ. Мощности по военной промышленности Западной Европы тоже стали заметно скромнее. Так, по согласованным с ВПК данным танковая промышленность Великобритании в случае мобилизации была бы способна выпустить 2800 танков, ФРГ — 2900, Италии  — 1200, Франции — 1000.

Все эти цифры были доложены мною с методическими и документальными обоснованиями на Ученом Совете института и одобрены им. Успокоенный, я ушел в полугодовой отпуск для работы над докторской диссертацией на тему «Мобилизационная подготовка экономики США в современных условиях». Предложение взять отпуск мне сделал начальник института генерал-лейтенант К., сказав, что высказываемые мною взгляды хорошо бы систематизировать и изложить в простом и законченном виде. Спорить с этим было трудно, и я написал рапорт с просьбой об академическом отпуске. Дела я передал своему заместителю полковнику Ст., который был назначен ВРИО начальника управления. Человек он был порядочный и надежный, профессиональный разведчик, к тому же имевший наряду с военным еще и высшее экономическое образование.

Очень быстро я понял, что предложение генерала К. об отпуске оказалось элементарной ловушкой, рассчитанной на устранение меня от руководства управлением. Уже 17 декабря 1986 г., менее чем через неделю после отправки (11 декабря) утвержденных мною и Ученым Советом исходных данных для учений «Центр-87», в ГРУ (считай в Генштаб) были направлены совершенно другие данные по мобмощностям. Так, по США они составили около 8 тыс. боевых самолетов, 25 тыс. танков и б тыс. САУ. Эти цифры поразительно напоминали те, которые были внесены в сборник СОП ВЭП по США на 1986 г. (7200 самолетов, 28 500 танков и 6000 САУ).

Разница заключалась в сноске к таблице с мобмощностями, направленной в ГРУ 17 декабря. Эта сноска гласила: «с учетом конверсии». Напомню, что американцы вплоть до 90-х гг. конверсией называли как раз перевод гражданской экономики на военные рельсы, а обратный процесс — реконверсией. Естественно, что мы пользовались в своих документах по США американской терминологией. Расчет авторов сноски был прост. Генштабу было абсолютно безразлично, кто производит эти танки и самолеты, экономика в целом или только военная промышленность. Генштабовским генералам нужны были только голые цифры, которые обосновывали бы мобилизационное развертывание сотен дивизий противника в установленные на Арбате сроки.

При этом аппетиты Генштаба, начиная с 1987 г., стали быстро расти. Его явно больше не устраивали те цифры мобмощностей, которые ГРУ выдавало раньше. Уже в марте 1987 г. от моего управления (в мое отсутствие) Генштаб потребовал увеличить мощности по танкам для НАТО, например, на 15  тыс. единиц. Командование ГРУ, естественно, не возражало. Вовсю был запущен так называемый «административный ресурс». Первым делом было приказано вернуться к старым мощностям военной промышленности. Но этого Генштабу показалось недостаточно. Поэтому, чтобы сломить наше сопротивление требованиям об увеличении мобмощностей, против нас было использовано наше же оружие, а именно наше утверждение, что основой мобилизационного развертывания будет гражданская экономика, а не военная промышленность. А раз основа мобилизации — вся экономика, значит, по мнению наших оппонентов, ее можно конвертировать для производства тех же танков. Из ГРУ поступили прямые указания добавить, например, 4 конвертируемых завода по выпуску танков для США, 5 заводов для ФРГ и один для Великобритании. Всего 10 заводов. При этом опять же из ГРУ поступило указание установить мощность этих заводов в 750 танков для каждого. Один такой нехитрый прием сразу дал прибавку в 7500 танков. Но этого оказалось мало и генерал ГРУ, ответственный за подготовку материалов к учениям (генерал-майор Л.) собственноручно «в порядке уточнения» добавил еще 7500 танков. Получились искомые 15 тысяч. Единственное, на что согласились в ГРУ, так это растянуть сроки выхода конвертируемых предприятий на полную мощность до М720, то есть на два года. В результате подобной «конверсии» и «уточнений» мобилизационные мощности стран НАТО, на основе которых Генштаб проводил свои учения «Центр-87», составили 80 тыс. танков (42 тысячи для США, 16 тысяч для ФРГ, 12 тысяч для Великобритании и по 5 тысяч для Франции и Италии). Если добавить к этому 10 тысяч японских танков (во столько были «оценены» возможности этого островного государства), танки Китая, Израиля и т.д., то в результате подобных расчетов Генштаба получалось, что в случае войны противники СССР будут в состоянии выпускать более 100 тыс. танков в год.

Полковник Ст. мужественно бился против этого беспредела. Он даже обращался в военный отдел Комитета народного контроля при ЦК КПСС с жалобой на то, что его вынуждают заниматься приписками. Помощи там он никакой не получил, однако о его обращении в КПК стало известно в ГРУ. Кончилось тем, что 10 июня 1987 г. он обратился к генерал-лейтенанту К. с рапортом, выдержки из которого привожу ниже:

Докладываю, что, временно исполняя обязанности начальника 3 подразделения с декабря 1986  г. по настоящее время, считал своим долгом и важнейшей задачей повышение достоверности и исключение необоснованности выдаваемых подразделением данных.

Однако мои попытки добиться ее решения не получили поддержки со стороны командования части, несмотря на неоднократные устные обращения и рапорты с конкретными предложениями на Ваше имя.

Учитывая, что выдача ошибочных и необоснованных данных по указанию командования части продолжается, а сотрудники подразделения, несущие личную ответственность за упущения, ошибки и сопротивляющиеся их устранению пользуются демонстративной поддержкой с Вашей стороны, полагаю целесообразным просить об увольнении меня из рядов ВС СССР в запас. Тем более, что в последнее время Вами неоднократно высказывалось пожелание о моем уходе из части.

Этот рапорт вполне адекватно отражает обстановку, сложившуюся в управлении к этому времени, что избавляет меня от необходимости подробно писать об использовании «административного ресурса» против меня самого. Правда, полностью избежать этой неприятной темы, к сожалению, не удастся. Иначе не будет понятно дальнейшее развитие событий.

Из академического отпуска я вышел на службу 23 июля 1987 г. Диссертацию я написал, уделив в ней большое внимание обоснованию тезиса о непригодности в современных условиях специализированной кадровой военной промышленности для удовлетворения мобилизационных потребностей длительной обычной войны в традиционных вооружениях. Однако за время моего отпуска данная проблема потеряла в глазах вышестоящего начальства всякую актуальность. Это мне стало ясно после изучения приказа начальника ГРУ от 15 июня 1987 г. об открытии научно-исследовательской работы (НИР) «Потенциал—М» «Разработка методик и определение мобилизационных возможностей экономики основных стран НАТО, Японии и Китая». Во всем тексте тематической карточки на новую НИР военная промышленность была упомянута вообще всего одной строкой. Причина такого невнимания к ней была понятна. После того, как мы доказали с помощью экспертов ВПК неспособность военной промышленности удовлетворить запросы Генштаба по обеспечению запланированного им мобилизационного развертывания многих сотен дивизий НАТО, она утратила для Генштаба и его «подносчиков патронов» из ГРУ всякий интерес.

Внешне новая НИР выглядела большой уступкой мне. Ведь это я на протяжении ряда лет доказывал, что решающее значение в длительной безъядерной войне будет иметь общеэкономический потенциал страны, а вовсе не состояние кадровой военной промышленности. Однако мотивы разработчиков новой НИР (а ими был начальник института и его заместитель по науке генерал-майор П., автор знаменитой и бессмертной методики оценки мобмощностей 1973 г.) были гораздо прозаичнее.

Во-первых, они понимали, что беспардонное увеличение мобмощностей путем указаний сверху, которое они проделали в мое отсутствие, нуждается в каком-то обосновании. Документально подтвердить выдаваемые ГРУ цифры мобмощностей было, естественно, невозможно. Именно поэтому НИР «Потенциал—М» ставила своей целью разработку методик определения мобвозможностей, а не собственно расчет таких возможностей. А при помощи «правильной» методики, как свидетельствовал опыт той же методики 1973 г., можно было «обосновать» что угодно.

Во-вторых, помня опыт второй мировой войны, когда американская экономика выпускала танки и самолеты сотнями тысяч, они были уверены, что и сейчас экономика Запада может произвести их если не столько же, то уж во всяком случае достаточно, чтобы удовлетворить любые аппетиты Генштаба. Здесь, впрочем, авторов новой НИР ждал пренеприятнейший сюрприз. Однако об этом чуть позже.

За основу расчетов был взят опыт второй мировой войны, когда США тратили на военные цели на пике войны от 40% до 45% ВНП. На 1987 ф.г. американский ВНП был оценен в 4444 млрд. долл. Из этой суммы по заданному сценарию на конечный военный продукт полностью отмобилизованной экономики должно было пойти 1818 млрд. долл., то есть 41,2% ВНП. Около половины этой суммы — 913 млрд. долл. (20,7% ВНП) — должно было быть израсходовано на закупки вооружения и военной техники. Другая половина предназначалась на содержание личного состава, боевую подготовку, закупку продовольствия и т.д.

Далее эти 913 млрд. долл. были разбиты на 12 агрегированных групп вооружения и военной техники. В результате получилось, что США смогут закупить вооружения в заданной разбивке на следующие суммы (в млн. долл.):

1.  Управляемые ракеты и космические аппараты 287 370
2.  Самолеты и вертолеты 245280
3.  Танки и их компоненты 87 170
4. Артиллерийские и другие боеприпасы 209 470
5.  Стрелковое оружие 130
6.  Малокалиберные боеприпасы 4340
7.  Артиллерийское вооружение и принадлежности 21 660
8.  Взрывчатые вещества 3060
9.  Аппаратура радиосвязи, навигации и управления 21 180
10. Авиационные и ракетные двигатели, их узлы и детали 13 070
11.  Комплектующие узлы и оборудование авиационной и ракетно-космической техники 7 100
12.  Строительство и ремонт кораблей и судов 13400
Всего 913 000

Расчеты проводились на основе американского межотраслевого баланса (МОБ) с помощью специально закупленной для этих целей на Западе мощной ЭВМ. Расчеты были очень трудоемкие, однако весьма полезные как тренировка для сотрудников управления хотя бы потому, что приучали их к работе с МОБ и к тому же требовали для получения результатов введения реальной стоимости образцов закупаемого вооружения и реальных технологических сроков выпуска продукции. А это ставило определенные пределы желанию руководства Института и отдельных карьеристов из числа моих подчиненных выдавать такие цифры мобмощностей, которые бы удовлетворили любые, самые безудержные аппетиты Генштаба. Для сравнения приведу некоторые цифры по США и Японии, полученные в результате выполнения НИР «Потенциал—М». Напомню, что по США цифры были получены с помощью МОБ и на основе реальной стоимости образцов вооружения. По Японии они были выполнены на основе «резиновой» методики 1973 г., позволявшей определять мощности по площадям сборочных заводов. Несмотря на то, что в Японии практически не было военной промышленности (в середине 80-х гг. ее доля составляла 0,4% продукции обрабатывающей промышленности), Япония, по расчетам ГРУ, уже через 1,5 года после начала мобилизации, значительно раньше, чем США, выходила на максимальный годовой выпуск О и ВТ. В результате к М720 Япония почти сравнивалась с США по производству танков и опережала их по выпуску боевых самолетов (3400 против 3200 в США). Что же касается боевых кораблей, то и по ним Япония умудрялась обогнать США, спустив со стапелей к М720 620 боевых кораблей против 36 в США (правда, составители задания по США почти не выделяли средств на ВМС).

НИР «Потенциал—М» была разбита на разделы по США, ведущим странам Западной Европы, Китаю и Японии. По каждой стране первое управление Института, отвечавшее за состояние и прогнозирование вооруженных сил вероятных противников, задавало свой сценарий поэтапного мобилизационного развертывания вооруженных сил (на ИЗО, МбО и т.д.). Предполагалось, что к М720 противник полностью отмобилизует свои силы. Темпы и масштабы развертывания войск ставились в полную зависимость от способности военной промышленности и экономики в целом к производству необходимого вооружения и военной техники. Пропорции между затратами отдельных видов вооруженных сил на приобретение вооружения также задавались первым управлением. Естественно, в соответствии со взглядами советских генштабистов, среди которых монопольно господствовали «сухопутчики». Только они могли придумать такую структуру военных закупок, при которой, как видно из приведенной выше таблицы, на приобретение кораблей для ВМС США было предусмотрено всего 13,4 млрд. долларов, почти в семь раз меньше, чем на закупку танков (87,7 млрд. долларов). А ведь США  — великая морская держава и доля ВМС в суммарных закупках Пентагона всегда была огромна как в мирное, так и в военное время. Вообще весь сценарий мобразвертывания был ориентирован на то, чтобы доказать, что страны НАТО и Япония собирались в случае мобилизации развернуть огромные сухопутные и поддерживающие их военно-воздушные силы. С этой целью разработчики сценариев шли на всевозможные ухищрения и допущения. Так, был введен так называемый предмобилизационный период продолжительностью в 180 суток, в течение которого страны НАТО, Япония и Китай скрытно осуществляли мобилизацию своей промышленности и экономики до объявления официальной мобилизации. Тем самым фактическая мобилизация растягивалась с 720 до 900 суток. Сделано это было с той целью, чтобы уложиться в технологические циклы производства вооружения (танков — до 2 лет, боевых самолетов — до 2,5 лет и т.д.). Кроме того, по сценарию все вновь производимое вооружение должно было пойти только на формирование новых дивизий, авиационных крыльев и т.д. Необходимость возмещения боевых и иных потерь военной техники полностью игнорировалось. Все это делалось для того, чтобы доказать, что Запад в случае мобилизации будет действовать так же, как и страны Варшавского Договора, то есть формировать и вооружать традиционным оружием сотни новых дивизий.

Чтобы максимально увеличить число вновь создаваемых дивизий уже на ранних стадиях мобилизации, наши коллеги из первого управления «формировали» их за счет якобы имеющихся запасов вооружения мирного времени, создаваемых на случай мобилизации. Первоначально за определение запасов вооружения отвечало мое управление, однако после того, как мы установили, что США не имеют и не планируют создавать сколько-нибудь значительных запасов тяжелого вооружения (танков, САУ, самолетов), помимо той резервной техники, которая имеется в действующих частях для поддержания стабильного боевого состава (на случай катастрофы, ремонта и т.д.), эта задача была передана первому управлению. После этого запасы начали быстро «расти». В 1987 г., например, запасы по танкам составили б тыс. единиц, а по прогнозу на 2000 г. должны были составить 11  тыс. единиц. Все эти данные и допущения содержатся в изданном в 1987 г. под эгидой Генштаба СССР научном труде «Военный потенциал США». На самом деле, по нашим данным, в середине 80-х гг. американские войсковые запасы танков лишь немногим превышали 500 машин.

От контроля за выполнением НИР «Потенциал—М» я был фактически отстранен. Это было достигнуто тем, что руководство расчетами было возложено на заместителя начальника института полковника С., уже взвинтившего однажды мобмощности во время моего отсутствия в 1983-1985 гг. Никакие новые методики при этом не разрабатывались, а использовалась все та же пресловутая методика 1973 г. Только сейчас по производственным площадям рассчитывались мощности не одних только кадровых военных заводов, но и так называемых «конвертируемых» гражданских предприятий. В качестве последних произвольно бралось какое-нибудь гражданское предприятие, на котором, по мнению исполнителя, можно производить военную технику в случае мобилизации (например, танки на судостроительной верфи или автомобильном заводе). Так как у подобных гражданских предприятий производственные площади зачастую намного больше, чем у военных, а ограничения по кооперации, рабочей силе и т.д. в расчет не принимаются, то и мощности по производству вооружения можно задавать им какие угодно. Что и требовалось Генштабу. Единственным исключением было определение максимальных возможностей экономики США. Здесь расчеты производились на основе межотраслевого баланса (МОБ) США 1982 г. с использованием реальных стоимостных характеристик планируемого к производству вооружения. Выделение на военные нужды конкретной доли ВНП (41,2%) также ставило определенный предел аппетитам Генштаба. Все расчеты производились на ЭВМ с использованием большого объема стоимостных и натуральных показателей, что также ограничивало волюнтаризм исполнителей.

Работы в рамках НИР шли форсированно (чтобы успеть к следующим учениям «Центр») и были завершены в конце 1987 г. Стремление угодить Генштабу и дать как можно более высокие цифры военного производства при мобилизации привело во многих случаях к абсурдным результатам. Так, островная Япония, судя по планировавшимся для нее темпам и масштабам мобилизации, помимо большого флота намеревалась развернуть в случае войны огромную сухопутную армию, для чего должна была произвести на своих конвертируемых предприятиях к М360 в шесть раз больше танков, чем ФРГ на своих. Выпуск минометов Япония планировала увеличить в 300 раз и произвести их больше, чем США, а к М180 произвести в 12 раз больше орудий полевой артиллерии, чем американцы.

Еще большие нестыковки встречались при расчетах мобразвертывания действующих военных заводов. В частности, при одном и том же уровне текущего производства зенитных управляемых ракет (ЗУР) средней дальности производственные мощности японских заводов оказались в 35 раз больше, чем в Великобритании (17 200 ед./год против 500 ед./год соответственно). Не удивительно, что при такой разнице в мощностях Япония успевала произвести за первый год мобилизации в 10 раз больше таких ЗУР, чем Великобритания. При этом было известно, что все системы наведения для японских ЗУР поступали из США, которые вряд ли рассчитывали на подобный рост японского производства ЗУР.

Мне бы не хотелось, чтобы у читателя сложилось впечатление, что вся эта галиматья выдавалась без какого-либо сопротивления со стороны сотрудников или с моей стороны. Приведенные цифры по Японии я взял из рапорта начальника японо-китайского отдела полковника г., в котором он докладывал, что эти цифры ему навязаны сверху полковником С. Когда я попросил объяснения у С., тот ответил, что эти данные были подготовлены под руководством генерал-майора П., заместителя начальника Института по науке (сам П. к этому времени уволился) и что он полностью им доверяет. И таких рапортов было немало.

Не удивительно, что полученные в ходе НИР «Потенциал— М» данные позволяли Генштабу при планировании мобилизационного развертывания армий вероятного противника «сформировать» десятки и сотни японских, западногерманских, итальянских дивизий, в основном танковых и механизированных. Единственная осечка вышла в отношении главного противника — Соединенных Штатов Америки. Их возможности по оснащению вновь формируемых дивизий оказались значительно ниже, чем на это рассчитывали авторы НИР «Потенциал—М».

Так, оказалось, что при полностью отмобилизованной экономике (то есть через два с половиной года) США будут в состоянии приобрести всего 28 тыс. танков в год даже по подогнанной первым управлением под запросы Генштаба схеме военных закупок (почти полным исключением из них мобилизационных потребностей ВМС и ряда других компонентов вооруженных сил). Действительно, при стоимости танка М-1 «Абраме» (с комплектом запасных частей) в три миллиона долларов получаемых при помощи межотраслевого баланса 87 млрд. долл. хватало как раз на такую цифру. А это было меньше, чем, по недавним оценкам ГРУ, способна была произвести одна только американская кадровая военная промышленность (см. диаграмму 1).

Диаграмма 1. Мобилизационные возможности США по производству танков, 1954-1988 гг.

Правда, это в какой-то мере компенсировалось мобилизационными возможностями по выпуску танков экономики стран Западной Европы, которые оказывались намного выше, чем у США. Одна только ФРГ, по результатам НИР «Потенциал—М», оказывалась способной произвести 13,8 тыс. танков в год (см. диаграмму 2). Но при этом рушились сложившиеся у советского генералитета представления о США как о главном арсенале блока НАТО.

Диаграмма 2. Возможности промышленности ФРГ по производству танков 1973-1990 гг.


* Виталий Васильевич Шлыков — эксперт МФИТ, член Совета по внешней и оборонной политике, советник генерального директора ОАО «Объединенные машиностроительные заводы»; ранее — заместитель председателя Госкомитета РФ по оборонным вопросам.
** Продолжение. Начало см.: «Что погубило Советский Союз? Американская разведка о советских военных расходах». Военный вестник МФИТ, № 8, апрель 2001 г.



ЧТО ПОГУБИЛО СОВЕТСКИЙ СОЮЗ?

В. Шлыков*

Генштаб и экономика**

(Продолжение)

Намного меньше ожидаемых оказались возможности экономики США по производству и других видов вооружения (боевых самолетов, вертолетов и т.п.). Короче говоря, получился конфуз, несмотря на все подтасовки при разработке сценария американской мобилизации. Как мне рассказывали, когда один из руководителей ГРУ доложил начальнику Генштаба маршалу С.Ахромееву, что по результатам НИР «Потенциал— М» США будут не в состоянии выпустить при мобилизации более 28  тыс. танков в год, маршал пригрозил «всех разогнать» и приказал добавить к имеющимся 28 тыс. танков еще 25 тыс. В результате получились те же полсотни тысяч танков, которыми ГРУ оперировало при оценке американских мобмощностей почти 15 лет назад, когда я попросил направить меня служить в военно-экономическое управление ГРУ. Получалось, что я 15 лет боролся с ветряными мельницами.

Конечно, и я, и поддержавший меня костяк управления пытались доказать необходимость опоры на документальные данные и на взгляды на экономическую мобилизацию самих стран НАТО, и прежде всего США, а не подменять эту работу взятыми «с потолка» расчетами на базе примитивных доморощенных «методик». Однако наши возможности по отстаиванию своей точки зрения были в корне подорваны кадровыми переменами в руководстве Министерства обороны и ГРУ. Вскоре после утверждения им НИР «Потенциал—М» многоопытный кадровый разведчик П.Ивашутин (возглавлял ГРУ четверть века, с 1962 по 1987 гг.), никогда не рубивший с плеча, был отправлен в отставку. На его место был назначен генерал-полковник (впоследствии генерал армии) Владлен Михайлов. Прибыл он к нам прямо с Дальнего Востока, где служил под началом Дмитрия Язова, назначенного новым министром обороны после приземления 28 мая 1987 г. на Красной площади Матиаса Руста. Став министром, Язов решил «посадить на разведку» своего человека, нисколько не смущаясь тем, что В.Михайлов не имел о ней ни малейшего представления, ибо всю жизнь прослужил в войсках, в основном танковых.

Новый начальник ГРУ начал свою деятельность на новом месте с того, что приказал всем офицерам ГРУ, в том числе и «крышевикам», появляться на службе только в военной форме. Пришлось и мне, впервые за годы службы в ГРУ, начать носить военную форму. Это был типичный танковый генерал, чем не замедлили воспользоваться мои «оппоненты», доложив ему, что есть в ГРУ люди, недооценивающие роль танков в современной войне и даже подвергающие сомнению мобпланы Генштаба. Реакция старого танкиста была вполне предсказуема. Уже на одном из первых совещаний руководящего состава ГРУ он обрушился на присутствующих за то, что они «не могут справиться с какими-то там полковниками» и пообещал показать, как это делается. Так что апеллировать к нему по поводу завышения мобмощностей и других безобразий под прикрытием НИР «Потенциал—М» было бесполезно. Нужен был более объективный третейский судья.

В поисках такового я обратился в отдел административных органов ЦК КПСС к куратору ГРУ, а в прошлом сотруднику военной разведки. Я попросил его направить наши данные по мобмощностям на независимую экспертизу, лучше всего академикам Е.Примакову и г.Арбатову, возглавлявшим в то время соответственно ИМЭМО и ИСКАН. Он меня внимательно выслушал, взял почитать мои записи и обещал дать ответ после того, как посоветуется «со старшими товарищами». Через некоторое время он сообщил мне вердикт «старших товарищей». По их мнению, привлекать внешних экспертов было нельзя, так как, как он выразился, «мы не можем доверить Примакову и Арбатову подобные секретные данные».

Со своей стороны, начальник политотдела Института полковник И. обратился с письмами сразу в две инстанции — к министру обороны Д.Язову и начальнику Главного политического управления. В письмах он призывал обоих поддержать мои взгляды на характер будущей войны и оградить меня от преследований. От Язова никакой реакции не последовало, однако ГлавПУР прислал целую делегацию во главе с генерал-майором Смирновым, которая долго пыталась разобраться в сути вопроса. Так и не поняв, в чем суть споров, делегация завершила свою работу призывом «жить дружно».

Я со своей стороны категорически отбивался от попыток придать всей проблеме оценки мобпотенциалов какой-то личностный характер (как это делали мои оппоненты и, к сожалению, исходя из благих намерений, начальник политотдела полковник И.) и тем более не намеревался жаловаться на гонения на себя. Я прекрасно понимал, что дело было не в начальнике Института генерале К. или в его заместителях. Причина была в ошибочной политике ГРУ, взвалившей в угоду Генштабу (чтобы получать «удобные» данные) вполне конкретную задачу военно-экономической разведки на научно-исследовательский институт широкого профиля, в деятельности которого вопросы экономики играли второстепенную по сравнению с другими задачами роль. На эту тему я высказывался не раз, начиная с роспуска 10-го военно-экономического управления ГРУ в 1978 г. Приведу в качестве примера свое выступление на партийном активе Института 11 февраля 1988 г., на котором присутствовали представители руководства ГРУ, в частности, начальник политического отдела и начальник управления кадров. Подобные выступления были весьма эффективной формой доведения своей точки зрения до командования, ибо все они сдавались на хранение в партийный архив, что не позволяло просто отмахнуться от них в отличие от выступлений на служебных совещаниях или от рапортов и служебных записок. По сравнению с тем текстом, который я сдал в партархив, внесены лишь два изменения: убран номер войсковой части и упоминавшиеся фамилии заменены на инициалы.

Выступление коммуниста Шлыкова В.В. на собрании партийного актива Н-ской войсковой части 11 февраля 1988 г.

Перестройке уже более двух лет. Естественно возникает вопрос, велика ли отдача от усилий руководства, партийных организаций, партийного бюро 3-го управления (до апреля 1987 г. парткома) по претворению ее требований в практические дела? Говоря по большому счету, такая отдача невелика. Причины этого кроются как в специфике деятельности, так и в конкретных действиях руководства и партийных организаций управления по перестройке своей работы.

Усилия 3-го управления по перестройке своей научной работы наиболее известны за пределами управления по НИР «Потенциал—М», заданной в июне прошлого года бывшим начальником Главного Управления генералом армии Ивашутиным П.И. Напомню, что задачей НИР «Потенциал—М» были разработка методик с целью определения мобилизационных возможностей экономики основных зарубежных стран. Необходимость в новой НИР появилась в связи с тем, что руководство 3-го управления, бывший партком управления и ряд сотрудников остро поставили вопрос об устарелости и непригодности для получения достоверных данных применяемых в управлении методик оценки мобвозможностей военной промышленности противника.

Однако столь необходимый управлению теоретический и методический прорыв в области оценки ВЭП в ходе выполнения НИР «Потенциал—М» так и не был достигнут. Всякий, кто внимательно прочитает итоговый отчет по этой НИР, легко может убедиться, что практически все представленные в нем методические обоснования есть простое повторение методик, разработанных экспресс—методом сотрудниками расформированного в 1978 г. 10-го военно-экономического управления ГРУ при подготовке первых сборников СОП ВЭП и не претендовавших в силу своей крайней простоты на выпавшее на их долю научное «бессмертие».

В организационно-методических указаниях НГУ генерал-полковника Михайлова В.М. на 1988 г. говорится, что в исследовании ВЭП главнейшей задачей следует считать кардинальное совершенствование существующих и разработку новых методик военно-экономических исследований, организацию глубоких, научно-обоснованных комплексных исследований возможностей экономики зарубежных стран по обеспечению ведения длительной войны. Короче говоря, в указаниях НГУ ставится четкая задача вернуться к поставленной в НИР «Потенциал—М» проблеме.

Несмотря на это, работа в рамках НИР «Потенциал— М» была бесспорно полезна. Она не только впервые заставила 1-е управление дать оценку мобилизационных потребностей на длительную войну, но и внесла в научно-методическую работу столь необходимый ей дух состязательности и элементы демократизма.

Но у перестройки, помимо демократизации, есть и другая сторона, диалектически связанная с ней. Это повышение дисциплины, организованности, личной ответственности за порученное дело. Именно по этому вопросу в последние два года возникали наиболее острые, порой конфликтные ситуации в 3-м управлении. В основе конфликтных ситуаций лежали, однако, не столько закономерная в условиях перестройки острота постановки этих вопросов со стороны командования и бывшего парткома управления, сколько более глубинные давно назревавшие процессы.

Я не уверен, что все присутствующие здесь знают, что в отличие, например, от первого или второго управлений, по характеру решаемых задач третье управление представляет собой не столько научно-исследовательское подразделение Института, сколько информационное подразделение Главного Управления (то есть ГРУ — В.Ш.). Такое положение существует с 1978 г., когда третьему управлению были переданы в полном объеме все задачи распущенного 10 военно-экономического управления, включая все сборники СОП ВЭП, разделы в информационные справочники и сборники ГУ, а также оперативное освещение всех запросов по военно-экономической тематике (финансы, торговля оружием и т.д.).

Такое решение командования ГУ не могло не сказаться отрицательно как на уровне научно-исследовательской, так и информационной работы управления. Вопрос не в том, какая работа — научно-исследовательская или информационная — более важна. Просто и та и другая, для того чтобы быть эффективными, требуют соблюдения своих собственных, зачастую весьма отличных друг от друга, принципов управления, специфических форм профессиональной подготовки и стимулирования сотрудников, их вполне конкретной специализации. Попытка длительного совмещения в одном и том же подразделении обоих видов деятельности неизбежно приводит к дилетантству и другим отрицательным последствиям.

Информационная работа в разведке — это по сути своей оперативно-штабная работа, резко отличающаяся как по содержанию, так и по форме от деятельности научно-исследовательского института. В научно-исследовательской работе важны прежде всего коллективность обсуждения, а также максимально широкий учет различных точек зрения, предполагающий длительный многоступенчатый процесс критического рассмотрения вопроса на НТС отдела, в секции Ученого Совета, в самом Ученом Совете, привлечения экспертов, научного руководителя, оппонентов и т.д.

В информационной работе, напротив, решающее значение имеют быстродействие и персональная ответственность, максимально возможное устранение промежуточных звеньев между начальником и подчиненным, глубина оперативной памяти того и другого. Если в научно-исследовательской работе более важны теоретическая глубина и методическая обоснованность выводов и оценок, то в информационной деятельности приоритет отдается документальной доказательности.

Короче говоря, это два разных, объективно трудно совместимых процесса. Тем не менее заложенный в 1978 г. в структуру 3-го управления конфликт длительное время был мало заметен за пределами 3-го управления, хотя и очевиден его руководству.

Это объяснялось в основном двумя причинами:

  • сравнительно малым интересом руководства ГУ и МО к военно-экономическим вопросам;
  • наличием в 3-м управлении, особенно в его руководящем звене, крепкого костяка офицеров-информаторов, перешедших в Институт из 10-го военно-экономического управления Информации.

Тем не менее, негативные стороны такого «симбиоза» двух самостоятельных видов деятельности в рамках одного подразделения не могли не сказаться со временем. Следует учитывать, что со времени роспуска 10-го управления прошло 10 лет.

Постепенно падал интерес сотрудников к информационной работе. Молодые сотрудники управления рвались в адъюнктуру, аспирантуру, в соискатели. Основным критерием деятельности того или иного сотрудника стала работа над диссертацией. Выбор темы определялся прежде всего ее диссертабельностью в соответствии с требованиями Ученого Совета, члены которого, как правило, весьма далеки от проблем конкретной информационной работы в области военной экономики. Информационная работа все больше стала опираться не на интересы сотрудников, а на требовательность руководства управления и отделов, то есть на методы, которые сейчас принято называть «командно-административными».

Сначала постепенно, а затем все быстрее стала снижаться достоверность выдаваемой информации, по мере того, как опытные информаторы уходили из управления, а на их место приходили новые руководители, выросшие по службе уже в условиях Института.

После апрельского (1985 г.) Пленума ЦК КПСС и особенно после известного постановления Политбюро ЦК КПСС о необходимости повышения достоверности представляемой в руководящие органы страны информации, руководство 3-го управления, опираясь на партком и партийные организации, приступило к трудной и кропотливой работе по проверке обоснованности основных показателей ВЭП зарубежных стран. Естественно, что эти усилия неизбежно пришли в столкновение с потребностями развития «диссертационной науки» с ее собственными приоритетами. В этом столкновении победителем оказалась «диссертационная наука».

Сейчас, на мой взгляд, положение дел в информационной работе по военной экономике достигло кризисной точки.

Управление потеряло практически всех опытных информаторов—экономистов. Демобилизовался заместитель начальника управления коммунист С., наиболее квалифицированный специалист в области военных финансов, к тому же с высшим экономическим образованием и опытом работы в международных экономических организациях.

Ушел на другую работу (в ШОВС ОВД) коммунист Ш., за плечами которого десятилетний опыт изучения программ вооружения. Заменить такого специалиста некем, для подготовки равнозначного специалиста потребуется не менее 5 лет.

Без какого-либо согласования со мной представлен к увольнению начальник 33-го отдела коммунист полковник г., единственный оставшийся офицер, имеющий опыт работы в 10-м управлении Информации, где он служил с 1973 г., то есть фактически со времени его создания.

Наконец, подал рапорт об увольнении из Вооруженных Сил в возрасте 38 лет начальник 34-го отдела коммунист подполковник Я., блестящий информационный работник и талантливый исследователь в области экспортного контроля и секретных военных программ.

Уход этих сотрудников, у каждого из которых за плечами более 10 лет опыта работы в области военной экономики зарубежных стран, наносит невосполнимый ущерб управлению. Военных экономистов по зарубежным странам в СССР никто не готовит и как специалисты они формировались поштучно, в ходе практической работы, следуя, прежде всего, призванию. Обстановка сейчас такова, что возникла угроза утраты столь дорого доставшегося опыта изучения ВЭП. Ведь если бы не было, например, коммуниста г., никто бы и не обнаружил, что все методики, использованные в НИР «Потенциал—М», заимствованы из старого методического пособия, разработанного в 10-м управлении еще в 1973 г., и их продолжали бы превозносить на Ученых Советах как последнее достижение военно-экономической мысли, защищая на их основе все новые и новые диссертации.

Уход  — а на деле выживание — из 3-го управления опытных и добросовестных экономистов—практиков, совпал по времени с резким возрастанием объема информационной работы, прежде всего в связи с переговорами по разоружению и контролю. Только запросы, связанные с переговорами по ракетам средней и меньшей дальности привели к тому, что уже в течение нескольких месяцев сотрудники 35-го отдела забыли, что такое суббота, праздники, или уход с работы ранее 10 часов вечера.

Не вызывает сомнений, что по мере распространения переговоров на стратегическое и обычное вооружение объем аналогичных запросов будет лавинообразно возрастать. Спрашивается, кто будет на них отвечать? «Остепененные» специалисты по межотраслевому балансу или математическому моделированию, не знающие иностранного языка?

Простым увеличением штата управления проблему не решить. В отсутствие опытных информаторов-экономистов слабые будут учить слабых, что просто увеличит неразбериху, в которой зачахнет и еще не окрепшая по настоящему научно—методическая работа управления.

В этих условиях я считаю, что единственно правильный и надежный выход состоит в решительном организационном размежевании научно-исследовательской и информационной работы с передачей последней в Информацию ГУ. Прежде всего, ГУ должно взять на себя освещение всех вопросов переговоров по вооружению и контролю, а не перекладывать свои ведомственные задачи на Институт. Только тогда 3-е управление сможет по настоящему сосредоточить свои усилия на решении наиболее сложных и важных теоретических проблем исследования ВЭП, и прежде всего на исследовании проблем подготовки экономики к войне и оценке ее мобилизационных возможностей. Кстати сказать, только в США исследованием подобных проблем заняты десятки исследовательских центров и консультативных фирм.

Однако это в будущем. А пока что придется отвечать на надвигающийся шквал запросов теми силами, которые есть в наличии. И в этом деле 3-му управлению нужна прямая, значительная и безотлагательная помощь командования и политического отдела как Института, так и прежде всего ГУ. Помощь Главного Управления необходима потому, что для переговоров по разоружению, как показывает опыт по ракетам средней и меньшей дальности, потребуется поднять ретроспективу за последние 20—25 лет, за период, когда данные по производству О и ВТ выдавались еще ГУ, то есть до создания Института. Систематически достоверность этих данных никогда не проверялась, так как Институт был создан для прогнозирования будущего, а не анализа прошлого.

Поэтому было бы целесообразно создать под руководством представителей ГУ полномочную группу по проверке достоверности имеющейся военно-экономической информации подобного тому, как это было сделано в методической области в рамках НИР «Потенциал—М».

Опыт последних двух лет показывает, что силами 3-го управления подобную работу сделать нельзя. Простое повышение требовательности со стороны одного лишь руководства 3-го управления в условиях утраты опытных кадров офицеров—руководителей может повести лишь к непродуктивному и ненужному накаливанию обстановки.

Я, конечно, понимал, что, делая подобные заявления, я уже ничего изменить не смогу. Новый начальник ГРУ генерал В.Михайлов, особенно после того, как НИР «Потенциал—М» принес столь чахлые, с точки зрения начальника Генштаба и его самого, результаты в отношении мобвозможностей экономики США, явно не хотел больше зависеть от методических споров и от «каких-то полковников». В его распоряжении был проверенный метод разрешения подобных ситуаций: нет человека — нет проблемы. И я не сомневался, что он изберет подобный путь. Мне было важно оставить какой-то документальный след для будущих военных экономистов, чтобы им не пришлось, как мне дважды, в 1974 г. после создания 10-го управления и в 1978 г. после его роспуска, начинать с чистого листа разбираться в происхождении тех или иных данных, оставленных мне предшественниками без каких-либо пояснений. Этой же цели я решил подчинить и свою докторскую диссертацию. Я, разумеется, понимал, что никто ее мне защитить не даст, однако надеялся, что сам процесс ее обсуждения позволит мне зафиксировать свою позицию. После этого, я считал, можно будет со спокойной совестью подавать в отставку.

Поэтому первую главу диссертации я посвятил разбору ошибок при оценке мобилизационных мощностей со времени создания 10-го военно-экономического управления в 1972 г., поскольку на тот момент я оставался единственным сотрудником ГРУ, кто когда-то работал в нем и продолжал заниматься военной экономикой.

А ведь от 10-го управления практически не осталось никаких следов, кроме «голых», ничем не обоснованных цифр в сборниках СОП ВЭП. Расформировано оно было практически в одночасье, а весь его личный состав, за исключением нескольких человек, откомандированных на работу в Институт, разбросан по другим подразделениям ГРУ. Все личные секретные картотеки и рабочие тетради были уничтожены (так полагалось по секретному делопроизводству). Единственное, что нам досталось в наследство от 10-го управления — это груда иностранных книг и справочников, сваленных однажды в одну из комнат нашего 3-го управления, из которой сотрудники выбрали те книги, которые их интересовали. Остальные были просто уничтожены. Дело в том, что в ГРУ не было библиотеки иностранной литературы, где можно было бы хранить и брать иностранные издания и периодику. Правда, еще в середине 60-х гг., когда ГРУ располагалось на Арбате, такая библиотека имелась. Возглавлял ее подполковник X., большой книголюб и интеллигентнейший человек. Именно в этой библиотеке я подобрал материалы для своей кандидатской диссертации. Однако после переселения ГРУ с Арбата в пресловутый «Аквариум» места для библиотеки там не нашлось и она, подобно библиотеке Ивана Грозного, бесследно исчезла. Думаю, что скорее всего ее просто сожгли. Основание так считать дает мне практика, сложившаяся у нас в Институте. В его довольно просторном здании также не нашлось места для библиотеки иностранной литературы, как, впрочем, и для несекретной библиотеки на русском языке (в ГРУ ее тоже не было). Поэтому каждый сотрудник хранил необходимую ему литературу на рабочем месте в шкафу. Места всегда не хватало (нужно ведь было еще хранить литературу по марксистско-ленинской и командирской подготовке, воинские уставы и т.п.), проверки «порядка на рабочих местах» проводились регулярно, поэтому основная часть вновь поступавшей литературы вскоре после ознакомления с нею отправлялась в печку. Выносить подобную литературу с территории части, равно как и передавать ее в другие организации (вроде ИМЭМО и других исполнителей наших же заданий) не разрешалось. Дело в том, что при регистрации поступавшей литературы на каждый экземпляр ставился штамп с номером нашей войсковой части, а это было уже нечто вроде грифа «для служебного пользования».

Я уже упоминал в начале, что в 1972 г., при создании 10-го управления, в ГРУ почти не было своих экономистов. Долгое время я думал, что так было всегда. Однако со временем я начал обнаруживать следы какой-то погибшей и забытой «военно-экономической Атлантиды ГРУ», отличавшейся, по-видимому, высоким уровнем цивилизации. Впервые я натолкнулся на ее след, перечитывая переписку И.Сталина с У.Черчиллем и Ф.Рузвельтом в годы войны. В своем письме от 23 сентября 1942 г. Черчилль информирует Сталина о производстве Германией боевых самолетов с детальнейшей разбивкой производственных мощностей по каждому авиационному заводу. По данным Черчилля, суммарная мощность всей германской авиационной промышленности составляла 1250 самолетов в месяц. В ответном письме от 3 октября того же года, в котором Сталин просит союзников о поставке СССР «хотя бы» 800 истребителей в месяц, Сталин сообщает Черчиллю, что, по советским оценкам, Германия способна производить не менее 2500 боевых самолетов в месяц, правда, с включением в это число производства деталей самолетов на территории оккупированных стран44.

Поразило меня в этой переписке следующее. Конечно, у Черчилля были абсолютно точные данные. Ведь английская разведка через «Энигму» читала всю переписку германских ВВС. У СССР подобных источников информации не было. И тем не менее советская оценка лишь в два раза превышала английскую, в то время как ГРУ в 70-е годы завышало американские мощности в десятки раз, а по танкам в 50—100 раз. Более того, судя по ссылке Сталина на поставки авиационных деталей из оккупированных стран, отслеживались даже кооперационные связи, чего в мое время ГРУ тоже не делало.

Кое-что стало мне понятней, после того, как я натолкнулся в секретной библиотеке на сохранившуюся в единственном экземпляре брошюру «Военная экономика США» 1945 г. издания, с указанием автора, кандидата экономических наук подполковника В.А.Чепракова. Судя по обложке, брошюра была подготовлена в Управлении по изучению военно-экономического потенциала иностранных государств. То есть даже в военные годы, когда центральный аппарат ГРУ был в десятки раз меньше нынешнего, руководство разведки считало необходимым иметь целое управление по ВЭП! И при этом его сотрудники подписывались под своими исследованиями собственными именами!! Если взять для сравнения поздние издания ГРУ, во всяком случае, 70-х—80-х гг., то все они, даже аналитические работы, абсолютно анонимны.

Уже позже, после увольнения из ГРУ, я обнаружил, насколько широко и открыто вопросы мобилизационной подготовки экономики обсуждались в разведке и правительстве во второй половине 20-х и начале 30-х гг. Этим вопросам был посвящен так называемый «Мобилизационный сборник», издававшийся ограниченным тиражом, начиная с 1926 г. Собственно военная разведка даже выпускала закрытый «Военно-экономический бюллетень», освещавший военно-экономические приготовления зарубежных стран. Руководство военной разведки уделяло постоянное внимание вопросам изучения зарубежных экономических приготовлений к войне. Так, возглавлявший в те годы разведку Ян Берзин требовал от правительства увеличения ассигнований на нужды экономической разведки и для создания особого экономического бюро при Разведывательном (4-м) управлении штаба РККА (правда, судьбу этого бюро мне выяснить пока не удалось). Правительство, со своей стороны, требовало от разведки еще больших усилий по изучению экономики противника. Так, в 1929 г. председатель Госплана Глеб Кржижановский высказывал претензии, что разведка использует слишком мало своих ресурсов для изучения зарубежного опыта подготовки экономики к крупномасштабной войне и выражал свое недовольство прекращением выхода «Военно-экономического бюллетеня», закрытого в 1927 г. после выпуска всего трех номеров.

Забытая работа подполковника Чепракова поразила меня глубиной анализа, четкостью и конкретностью формулировок и выводов, лишенных какой-либо идеологической окраски. Я мог позволить себе подобное суждение о ней, ибо к этому времени прочитал большое количество американской литературы, посвященной истории экономической мобилизации США в годы второй мировой войны и войны в Корее 1950—1953 гг. Я не сомневался, что в случае новой мировой войны США будут использовать те же рычаги перевода экономики на военные рельсы, которые доказали свою эффективность в прошлом. Мне казалось, что если подробно описать этот американский опыт, то станет очевидной ошибочность взглядов Генштаба на американскую систему мобилизации.

Но оказалось, что мне ничего и не нужно было описывать, достаточно было заглянуть в секретную библиотеку. Я уже представлял себе, насколько эффективно будут смотреться в диссертации мои ссылки в подкрепление своих выводов на собственные оценки ГРУ. Но прежде всего я считал необходимым показать, что полученные в результате выполнения НИР «Потенциал—М» данные по мобилизационным возможностям противников не могли рассматриваться как достоверные и не отражали реальных планов подготовки Запада к «большой» войне. Более того, многократное завышение в документах ГРУ мобвозможностей США и их союзников по выпуску традиционного вооружения вело к опасному занижению реальной способности Запада к ведению обычной, в том числе и длительной войны, и отвлекало внимание и средства разведки от вскрытия новых форм и способов подготовки противника к такой войне. Кроме того, систематическое завышение мобвозможностей США и других государств по производству традиционного вооружения объективно способствовало втягиванию СССР в трату ресурсов по второстепенным направлениям и тем самым наносило ущерб обороноспособности страны.

Чтобы ускорить обсуждение диссертации и таким образом хотя бы попытаться предотвратить использование абсурдных, по моему убеждению, данных по НИР «Потенциал—М» в ходе приближавшихся учений «Центр-88», я решил представить диссертацию в двух частях. В первой части содержался анализ ошибок, допущенных ГРУ при оценке мобвозможностей, начиная с 1972 г. и вплоть до проведения НИР «Потенциал—М». Вторая часть диссертации состояла из моих рекомендаций по исправлению ошибочных данных и прогноза реального, на мой взгляд, сценария мобилизации американской экономики в случае мирового конфликта. Ее я обещал представить через две недели после первой части. Чтобы не выступать в роли праведника, я специально указал в представленном тексте диссертации, что всю вину за допущенные ошибки я, как начальник управления, беру на себя. Однако эта оговорка не помогла. Никто из моих высокопоставленных «оппонентов» и не собирался вникать в суть моих аргументов или давать мне шанс «оставить след для потомков».

Примерно через неделю после представления диссертации для обсуждения, не дожидаясь ее второй части, начальник Института с торжеством вручил мне направление в госпиталь в связи с предстоящим увольнением из Вооруженных Сил. Случилось это в марте или начале апреля 1988 г. Далее события развивались сумбурно и с элементами детектива. Мой замполит полковник В. решил предотвратить мое увольнение. С этой целью он написал большое письмо (20—25 страниц) в ЦК КПСС с изложением истории нашей «борьбы за правду» и даже таблицами данных по мобмощностям за последний десяток лет (исх. № 329/00932 от 18 апреля 1988  г.). Так как данные по мобмощностям за 70-е гг. считались совершенно секретными (позднее, как я писал, удалось снизить гриф по ним до просто «секретно»), то и весь документ, естественно, получился «совершенно секретным». С этим письмом на имя Анатолия Лукьянова, в то время заведующего отделом административных органов ЦК КПСС, то есть партийного органа, осуществлявшего контроль за вооруженными силами и спецслужбами, он пробился к помощнику Лукьянова Валентину Косову. Однако Косов отказался принять письмо, сославшись на то, что секретные письма должны направляться только по официальным каналам. Пришлось В. сдавать письмо в секретную часть Института с просьбой направить его А.Лукьянову. После этого возникла нелепая ситуация, продолжавшаяся несколько дней. Командование ГРУ отказывалось направить письмо адресату, мой замполит бомбардировал Косова сообщениями, что письмо не отправляют, тот, в свою очередь, звонил в ГРУ с вопросами, почему письма нет, а ГРУ твердо стояло на своем и письмо не отсылало.

По-видимому, чтобы обезглавить «мятеж», у меня на всякий случай отобрали пропуск на территорию части. Похоже было, что над моей головой сгущались серьезные тучи. Во всяком случае, первый заместитель начальника ГРУ генерал-полковник П. сказал позднее мне довольно странную фразу о том, что «если бы я попытался тогда Вам помочь, то сделал бы только хуже». Но в целом все закончилось довольно спокойно. Начальник ГРУ генерал-полковник В.Михайлов в конце концов дал указание направить письмо замполита А.Лукьянову. Мне по его же указанию вернули пропуск, с тем, чтобы я смог сдать дела. От начальника Генштаба маршала С.Ахромеева я даже получил благодарственную грамоту «за безупречную службу». Хуже обошлись с моим замполитом, которого Лукьянов, как сейчас выражаются, просто «сдал» на расправу. Его уже после моего увольнения вызвали на большое сборище начальства, где заставили торжественно пообещать, что он «никогда больше не будет жаловаться в ЦК». Получив от него подобное обещание, полковника В. тут же уволили, правда, оставив ему пенсию. Одновременно уволили и другого моего сторонника, начальника политотдела полковника И. Ряд сотрудников сами подали рапорта на увольнение.

В общем, перефразируя Владимира Высоцкого, «ратный подвиг совершили, дом спалили». Спалили и мою диссертацию. Дело в том, что все секретные тетради и рукописи, не зарегистрированные в качестве официальных в секретной части, подлежат уничтожению. Впрочем, один экземпляр я направил в архив ГРУ (по должности я имел на это право). Надежда была на то, что в эйфории своей победы начальство не заметит этой «диверсии» с моей стороны и диссертация все же попадет хотя бы в архив.

Не хотелось бы заканчивать это повествование на горькой ноте. Генерал-полковник П. остался лоялен до конца и даже предложил мне в очередной раз вернуться на оперативную работу. Но мне это было уже не интересно. За тридцать лет службы в ГРУ я слишком часто, особенно в последние годы, видел, как ценнейшие агентурные документы, в том числе и по мобилизационной подготовке, добытые за большие деньги и с немалым риском для агентов и разведчиков, без колебаний отбрасывались в сторону, если они противоречили взглядам какого-нибудь невежественного министра обороны или начальника Генштаба. Но это, как говорится, тема для разговора в узком кругу.


* Виталий Васильевич Шлыков — эксперт МФИТ, член Совета по внешней и оборонной политике, советник генерального директора ОАО «Объединенные машиностроительные заводы»; ранее — заместитель председателя Госкомитета РФ по оборонным вопросам.
** Продолжение. Начало см.: «Что погубило Советский Союз? Американская разведка о советских военных расходах». Военный вестник МФИТ, № 8, апрель 2001 г.
44 Correspondence between the Chairman of the Council of Ministers of the USSR and the Presidents of the USA and the Prime Ministers of Great Britain during the Great Patriotic War of 1941-1945. Vol. 1. Moscow, Foreign Languages Publishing House, 1957. Pp. 67-70.

Версия для печати [Версия для печати]

Гостевые комментарии: [Просмотреть комментарии (0)]     [Добавить комментарий]



Copyright (c) Альманах "Восток"

Главная страница