Альманах
  Главная страница

 

Выпуск: N 9\10 декабрь 2003 года

"Философия практики" и современность. Маркс и Россия

Предметы выбора
Послесловие к "Революции как моменту истины"

Теодор Шанин

Предметы выбора
Послесловие к "Революции
как моменту истины"


Книга закончена. В ней нарисована картина определенного общества в определенную эпоху и рассматриваются его черты, противоречия и изменения. Затем анализируется полузабытая революция с тем, чтобы восстановить ее значение как решающего момента в истории России и человечества. В предисловии были изложены исходные посылки книги и выводы, сделанные в результате проведенного анализа. В послесловии автор позволит себе кратко изложить то, что он узнал в процессе исследования о самом познании - не только о России и ее революции, но и о социальной истории и исторической социологии обществ, государств и революций.

Историческая наука дала нам немало крупных имен, которые занимались этими вопросами. И в этой книге я уже выражал свое восхищение описаниями и предписаниями Марка Блока. Перечитывать работы Блока, а также другие исторические и аналитические тексты высочайшего класса, будь то Гиббонс, Маркс, Ключевский, Райт Миллс или Бродель, а также удаленные от нас во времени и пространстве Фукидид или древнекитайские историки, - это отдых от банальностей, которые столь часто выдаются за научное понимание, журналистское остроумие или здравый смысл. Перечитывать Мастеров - это также урок интеллектуального смирения. После такого чтения меньше хочется говорить о вещах, о которых было уже сказано столь хорошо.

Я не предполагаю давать здесь общих заключений относительно того, как делать науку, но намереваюсь выделить, высветить и вкратце суммировать нечто менее общее, нечто относящееся к духу времени определенного периода и небольшой группы людей - речь идет о нескольких десятилетиях XX в. в общественных науках Запада и об их проблемах и трудностях. Это связано с растущими противоречиями между взглядами принятыми и преподаваемыми в течение целого столетия и более, и некоторыми новыми аналитическими тенденциями и стилями в изучении общественной жизни. Говоря более конкретно и личностно, речь идет о том, чему научили целое поколение обществоведов учебники, учителя и вожди в противовес тому, что они сами узнали в ходе своей исследовательской и преподавательской работы, споров в узком дружеском кругу, в результате потрясающих неожиданностей, которые столь типичны для нашего периода, и часто болезненных усилий понять вещи заново. В этой книге анализировались как уроки истории, так и неудачи общественных групп и политических элит революционной России в извлечении этих уроков в период между 1890 и 1919 гг. Какие же уроки могут извлечь современные социологи и историки из самого процесса изучения этих вопросов? Каким образом связаны содержание и результаты их работы с общими представлениями о целях и ограничениях их профессии?

Из этих вопросов остановлюсь на четырех - я буду называть их "шорами" обществоведения, которые показались мне особенно важными. Затем я предложу два вывода - стратегический и экзистенциальный.

Первая из "шор" - предполагаемое соотношение между сознательным выбором и безличностными детерминантами человеческого поведения. Вторая - принятая иерархия причинности, связывающей социальные институты и категории анализа. Третья - это влияние различных понятий исторического времени, которые укоренились в обществоведении. Четвертая - связана с вопросами ярлыков и терпимости. Все они связаны с распространенным типом неправильной интерпретации - с тенденцией, которую наиболее кратко можно назвать редукционизмом. Этот особый "идол человеческого мышления" выражается в той же мере в формально принятой эпистемологии и методологии, как и в настроениях, в понятиях "здравого смысла" и в тех типических интуициях, которые при более близком рассмотрении оказываются детерминированы нашим обществом и образованием. Наши понятия определяются результатами исследований, но и результаты исследований определяются исходными понятиями, которые влияют на наш выбор фактов, на их анализ и на наши выводы. Те, кто думает, что могут обойти такие теоретические проблемы и "многословные философствования", говоря "просто" о "фактах", особенно подвержены опасности угодить в эту ловушку. Концептуальная наивность ничуть не лучше расплывчатости выводов.

Упрощение является обязательной частью анализа, а также педагогического процесса передачи знаний. Без этого нельзя создать концептуальной модели и нельзя определить общие тенденции. Но, как было сказано, цена употребления аналитических моделей - это вечная бдительность. Главное здесь - опасность стать пленниками собственной методологии, потеряв из виду объект исследования, который могут заслонить аппроксимации, предполагавшиеся как этапы пути познания. Редукционизм - это форма ложной интерпретации, когда оправданное упрощение или временное преувеличение, заложенные как шаг в исследовании, заслоняют нам поле зрения и занимают место тех реалий, которые мы собирались изучать. Таким образом, исследовательская процедура превращается в "шоры".


Первой из этих шор является тенденция редуцировать человеческую волю к ее материальным и структурным основаниям. Этим снимаются вопросы выбора и случайности. Экономисты впадают в эту ошибку, концентрируя внимание исключительно на потоках денег и товаров. Историки срываются в "одержимость вопросом истоков" как особым "идолом племени историков". Социологи (и многие другие) также поклоняются структурам и системам. В качестве инверсии, которая напоминает о Фрейде с его "механизмом замещения", альтернативы этой системы взгядов принимают форму исповедания чистого субъективизма: феноменологическое общество как внеисторический конструкт, где игнорируется, что люди строят свой мир из ресурсов, которые также внесубъективны и часто навязываются прошлым. Хотя формально многие определяли общество как взаимоотношение человеческих выборов и внечеловеческих детерминантов, теории и описания человеческого действия в последнее столетие все чаще теряли из виду эту взаимосвязь.

Развитие общественных наук все в большей степени вело к утере внимания со стороны господствующего течения к особенностям сферы человеческого действия. В XX в. примитивный материализм XVIII и XIX вв. был дополнен усилением внимания к структуре общества, но человеческая деятельность продолжала рассматриваться в главном как не более чем неизбежный вектор условий и вкладов как материальных ресурсов, так и социальных структур. В результате часто получалась модель человеческой истории как театра кукол, которыми управляют всецело внесубъектные "руки", и это узаконивалось как "научность". Также использовались числовые методы, статистические средние величины и компьютерные подсчеты, которые не учитывают качественное разнообразие. Что касается альтернативных объяснений социальной истории, самым широко распространенным, особенно в средствах массовой информации, было представление ее решающих моментов как взрывов человеческой патологии, "психологии толпы" или подсознания, возможно, спровоцированных "харизматической личностью" (пока все не успокоится опять до того состояния, которое подвластно "науке", т.е. поведения, которое является не более чем вектором "объективных сил", механически повторяющихся, полностью предсказуемых и скучных в самом глубоком смысле этого слова). Такая альтернатива заменила иррациональностью абсолютную причинность "объективного", но и она отказала в существовании человеческому выбору, каковы бы ни были его ограничения.

Этим представлениям о мире человека все более противостоит иной взгляд, который проясняется сравнительно медленно. Его интеллектуальные корни можно найти в немецкой критической философии конца XVIII - начала XIX в. Они выразились в кантианской традиции, в "Тезисах о Фейербахе" молодого Маркса, а также в социальной психологии Дж.Мида из Чикагской школы, определяя интеллектуальный контекст в то же время и для Макса Вебера, и Сартра, и Грамши. Суть этого взгляда - в утверждении, что взаимозависимость материальных условий, жестко определяемых моделей поведения и человеческих коллективов с актами индивидуального и группового выбора и понимания, никогда не действует как простая причинно-следственная цепочка. В центре человеческого коллективного существования стоит двуликая межсубъектность: с одной стороны - процесс выбора между альтернативами, а с другой - набор социальных предписаний, ограничений и контроля. К тому же такие ограничения не являются неизменными или просто отражающими материальные условия, но находятся в постоянном процессе структуризации и деструктуризации, в котором субъективное и объективное являются звеньями бесконечной цепи. Человеческие действия являются комбинацией необходимого, навязанного и ранее усвоенного с творческими и "диссидентскими" решениями проблем человеческого существования. Редукционизм подрывает наше понимание этих противоречивых процессов тем, что оставляет вне поля своего зрения некоторые из его звеньев. Это также приводит к тому, что мы довольствуемся лишь схемами, теряя вкус к изучению богатства человеческих реалий, которое замещается застывшим образом кукольного театра, где роль кукольника играют боги или фатализм входных сигналов и обстоятельств.

Мы живем в период огромной самоуверенности науки и - одновременно - невероятных фиаско предсказаний обществоведов. Это могло бы быть весьма смешным (как шутки про метеорологов предспутниковой эры), но слишком многое сегодня зависит от этих ошибок. Мы видим катастрофические результаты неосуществившихся прогнозов и планов, которые дали обратный результат, - фанатическую приверженность "модернизации", которая обернулась массовым голодом, либеральные мечты, которые привели к фашистским режимам, "революции святых", которые создали ад на Земле. Все это - не только вопрос интересов эгоистических элит, но также часто вопрос выбора, который в конечном счете обернулся и против тех, кто его сделал. И наша книжка ясно показывает это. Глобальные проблемы нельзя понять, если отнестись к ним только как к вопросам сознания. Но без понимания вопросов сознания и связанного с ними выбора мы также не можем их понять. Целое столетие политики и активисты с необыкновенным рвением пробовали изменить мир. Вопрос заключается в том, как понять их провалы или даже лучше - заново интерпретировать их и сделать частью будущего человеческого действия.

Один из методов выправить наши аналитические процедуры -заново взглянуть на историю. В нашем выборе начальной точки приложения мы сможем руководствоваться обманчиво наивным указанием немодного сегодня Мао. Пользуясь жаргоном своего времени, Мао среагировал на всесущий вопрос, какое "отклонение" от "линии партии" - "левое" или "правое" - более опасно, ответом: "то, против которого меньше борются". Социальные науки особо пострадали от массового редукционизма, можно сказать, были загипнотизированы тем правильным предположением, что мы наследуем наш общественный мир организованным, что большинство наших знаний вторично. Вот почему анализ истории должен начаться с восстановления утраченного баланса в наших умах и познавательной практике на базе признанной взаимозависимости между сознанием, выбором и случаем с одной стороны, и материальными и структурными детерминантами человеческого мира - с другой. Это также значит принять глубокую и изменяющуюся противоречивость элементов, из которых строится человеческий мир. Иными словами, прибегая к языку философских основ начала этой дискуссии, после периода детерминизма или даже фатализма, представляемого как "настоящая" наука, мы должны воссоздать и "диалектизировать" баланс понимания человеческой истории и особенно революционных процессов. "Диалектизировать" обозначало бы здесь признание не только нескончаемой цепи причинности, внутренней противоречивости, заложенной в человеческом существовании, и его фундаментальной историчности, но также места человеческой воли (в рамках ограничений, которые надо изучать), человеческого выбора (не свободного, но между альтернативами, которые надо определять) и проблематичности познания (где "фетишизм" и "идолы" всегда играют важную роль). Воля, выбор и ошибка не являются "черными ящиками" и нуждаются в перманентном дальнейшем исследовании, но их нельзя просто забыть или упростить до "причин". Хотя "они не создают ее по своей воле... люди делают свою собственную историю", - было бы трудно сказать это лучше, чем уже сказал Маркс.

Все это имеет непосредственное отношение к этой книге. Без этого предложенный выше взгляд на соотношение между "развивающейся страной", которая называлась Россией, и моментом истины в ее революции 1905 - 1907 гг. остался бы не более чем странностью... С учетом этого книга становится одним из вкладов (из которых многие еще потребуются) в процессе продвижения от пустого оптимизма теорий конца XIX в. о неизбежном прогрессе - к принятию нашим столетием трагического реализма, не отрекающегося от ценностей Возрождения и хорошо выраженного формулой Грамши: "...пессимизм интеллекта, оптимизм воли".

Вторым вопросом "шор", тесно связанным с предыдущим, является вопрос иерархии социальных институтов, используемых для объяснения истории. Проблемы и решения, обсуждаемые выше, имеют значение более широкое, чем вопрос относительной автономии выбора и случайности. Однонаправленные модели причины и следствия, часто монокаузальные, касающиеся взаимозависимости между социальными институтами, легко превращаются в средства редукционизма и/или абстракции, которые останавливают изучение вопроса на полпути. Хорошим примером может служить природа государства в свете Марксовой метафоры "базиса" и "надстройки", которые в интерпретации слишком многих его последователей превращались в синонимы причины и следствия в однонаправленной схеме. Это превращало государство в некий эпифеномен истинных причин, находящихся где-то вовне, что становится особенно опасным заблуждением в мире, где роль и значение государственного аппарата возрастают с каждым днем.

Здесь опять следует думать о взаимной причинности, ее противоречиях и необходимости "диалектизировать" заново наше понимание. И следует еще раз подчеркнуть, что вопрос заключается не только в историчности и взаимовлиянии, но также в принятии специфических характеристик основных социальных институтов, их самодвижения и "правил игры", которые несводимы друг к другу или к чему-то третьему. То, как формулировались вопросы конечных или истинных причин, слишком часто вело к близорукости или по крайней мере к расплывчатому представлению о богатстве социальной реальности, ее историчности и ее противоречиях. С другой стороны, нельзя принять как возможную альтернативу методологическую капитуляцию, заключающуюся в признании, что "все" важно в этой огромной и неструктурированной груде "фактов". Напротив, социальный анализ сосредоточен на иерархиях важности и детерминации, однако он должен рассматривать их в их специфике. Дело не в том, чтобы провозгласить, какая иерархия является дедуктивно необходимой и вечной, потому что "причины" представляют собой звенья бесконечной цепочки причинности. Никакое общество нельзя дедуцировать, его должно изучать. И основные социальные институты нельзя редуцировать (в "просто" экономику, "не более чем" власть или же "отражение" в сознании). Та нестройность, "неэлегантность", которая изначально просачивается в теорию и концептуальные модели общества, по мере того как они приобретают реальность, коренится в самой природе человеческой действительности, а не в неадекватности социального анализа. Признать противоречивую сложность, не поддаваясь ей и не прячась от нее в отчаянии, - это самая суть социальных наук. "Треугольник социальной детерминации", предложенный в книге "Россия как развивающееся общество", является примером такого признания этой сложности и шагом к определению сущностной иерархии важности, своеобразной для каждого времени и места.

Это выводит нас на еще одну связь между первым и вторым набором "шор". Значение, придаваемое статусу альтернативы или выбора в социальной истории в контексте материальных и структурных детерминаций не статично, это не материя, а движение и некий определенный этап. Степень альтернативности в истории, если придать некую гибкость этому упрямому существительному английского языка, зависит от контекста и взаимосвязей определенной точки развития, что дает нам еще одну причину "диалектизировать" наше понимание (а не просто изменить его на противоположное или поменять соотношение элементов в признаваемой взаимозависимости). Материальные ограничения редко бывают не связаны с человеческим опытом и познанием и, следовательно, потенциально, с человеческой волей и выбором. Более явно это проявляется на уровне социальных институтов. Однако в течение длительных периодов времени материальные условия (так же как и наше представление о них) и социальные институты (отражаемые в индивидуальных элементах познания) утверждают жесткую последовательность социального воспроизводства и препятствуют коренным преобразованиям. Во время этих стандартизированных, повторяющихся, опирающихся на преемственность и социологически объяснимых этапов исторические процессы послушно идут по вполне предсказуемым путям - "альтернативность" истории низка. Затем, в какой-то момент времени, наступает этап широкомасштабного кризиса, революции, "аксиального периода" (говоря языком Ясперса). Ломаются запоры жестких моделей поведения, самоцензуры воображения и самоочевидных стереотипов здравого смысла, и чуть ли не бесконечно расширяются горизонты. "Альтернативность" истории, важность общественного и индивидуального самосознания и особенно диапазон оригинальности и выбора резко увеличиваются. На таких "поворотах" истории общества складываются модели и стереотипы, которые будут определять его историю в течение десятилетий или даже столетий. Это и было сутью российской революционной эпохи, началу которой посвящено наше исследование.

Ткань коллективного сознания "аксиального" этапа составляют в главном не "харизма" лидеров и не массовая патология, а коренной пересмотр господствующих представлений и перестройка существующих структур - т.е. революция как момент истины. Позднее социальные структуры с их стереотипами здравого смысла отвердевают, а контроль и привилегии, новые и традиционные, вновь обретают свою полную силу - история снова идет по пути, на котором немного резких поворотов. Признание постоянно меняющейся степени зависимости между социальной структурой и человеческим выбором - которую мы назвали альтернативностью, так же как и меняющейся иерархии социальных институтов, имеет решающее значение для нашего понимания социальной истории и исторической социологии.


В-третьих, наши историографии содержат имплицитные, однако исключительно важные предположения, касающиеся природы времени. Ее архимодель, идеальная хронология, которую Корриган назвал хронограмматикой, обычно рассматривается как самоочевидная, что ведет к заблуждениям. К настоящему моменту немало сделано в плане исследования разрыва между древними представлениями о естественной цикличности и иудео-христианской линейной картиной сотворения мира, падения и искупления (к которой первое пришествие Христа добавило свою христианскую особенность - момент, от которого историческое время отсчитывается как вперед, так и назад). Современные историки и философы также рассматривали способы, которыми телеологическая линейность восприятия времени служила развитию архимодели эволюционизма и прогресса как узлового пункта самоидентификации, легитимации и происхождения многих политических идеологий и социальных наук в современном мире. Анализировалась человеческая практика, лежащая в основе этих представлений, например космологические и сельскохозяйственные циклы, на которых строились древние представления о времени, или индустриализация как основа линейности времени и эволюционных теорий XIX в. Некоторые дальнейшие социальные характеристики связывались с различными представлениями о времени, например преобладание пессимистической этики в древней философии в сопоставлении с оптимистической философской антропологией в Европе XIX в. Обратное воздействие господствующих представлений о времени на человеческую практику также изучалось, хотя и в гораздо меньшей степени.

Подобные соображения гораздо яснее воспринимаются ex post factum, однако представляется, что мы в настоящий момент переживаем очередную смену парадигмы - крушение или по крайней мере серьезный вызов теории прогресса как архимодели исторического времени. Медленно выходит на первый план концептуализация, которой еще не найдено окончательного имени (претендует на это постмодернизм), в которой модели линейного роста заменяются моделями многонаправленности и неравномерности изменений - более сложное, но более реалистичное организующее понятие (которое также более восприимчиво к воздействию многонаправленных причинностей, открытия, случайности и принятия альтернативных стратегий). Ее аналитическое происхождение коренится в идеях "неравномерного развития", которое мы исследовали на примере России рубежа веков, однако этот термин может ввести в заблуждение, если его интерпретировать слишком однозначно. Суть этой точки зрения заключается не в количественном различии скоростей, но в качественно различных путях, в том, что Пол Суизи назвал "различием судеб" современных обществ, т.е. как различных реальностях современных обществ, так и различных потенциалах их развития. Это также означает одновременные, различные и несводимые друг к другу исторические "часы" и формы "духа времени", что отчасти отражено во взгляде Броделя на разделение истории на медленно и быстро движущиеся уровни. Вопрос о том, что все это означает или будет означать, выходит за рамки нашего исследования, однако игнорировать эту проблему - значит неправильно понять весь предыдущий текст. Полнокровный "прогрессизм", сосредоточенный только на определении скорости развития и на препятствиях продвижению по необходимой и известной исторической дороге, сделал бы эту книгу ненужной. Если принять другую точку зрения на историческое время, эта книга становится важной для понимания России и ее революции, а также значения русской революции для остального мира.


Четвертым и последним является вопрос ярлыков и эпистемологической терпимости. Понимание высокой сложности обществ и множественности путей их изучения никогда не было свойственно бюрократам, полицейским и многим другим, кто был склонен подменять это простым разделением на "мы" (т.е. хорошие) и "они" (т.е. плохие). Радикальная волна 1968 г. вызвала в западных университетах подъем влюбленности в марксизм. Это настроение в настоящий момент быстро меняется на противоположное. То, что объединяет маккартизм начала 50-х в США, антимарксистские крестовые походы сегодняшнего дня c крикливым "марксизмом для дураков" - это еще одна категория редукционизма: грубая черно-белая модель, которая выдается за саму реальность. Она далека как от реальной жизни и работ Маркса, так и от реальных отцов либеральной мысли, в верности которым клянутся спорящие стороны. Не следует также забывать, что за такими спорами часто стоят не просто сверхупрощения, возможно, преследующие политические цели, но усилия сделать академическую карьеру себе и своим друзьям.

Те, кто отказывался присоединиться к этим средневековым "мистериям" с ангелами и дьяволами в главных ролях, обычно получали ярлык "либерализма" - "слева" с приставкой "буржуазного", а "справа" с определением "попутчика" (к которому могло добавляться слово "гнилой"). Слова "популист" (не такое плохое) или "ревизионист" (просто ужасное) использовались для тех же умственных манипуляций, особенно в левых академических кругах в "развивающихся странах". Обращаясь к фактам, мы имеем здесь дело с изначальной иллюзорностью понятий - ведь в действительности очень мало владельцев фабрик, являющихся либералами, так же как и либералов, последовавших за Марксом. Вопросы индивидуальной свободы, поднятые либералами XIX в., достаточно важны и сегодня, и не один либерал умер за свои убеждения - нельзя смешивать либерализм и ту либеральную риторику, которая используется как прикрытие для оппортунизма или моральной трусости. Так же и те, кого сегодня называют популистами, редко исповедовали или проповедовали мелкособственническую монополию в качестве будущего, в то время как существенные вопросы, поднимавшиеся в XIX в. их европейскими теоретиками, до сих пор остаются актуальными. И, конечно, все "ревизовали" основоположников. Ясно, что этот спор идет о чем-то другом. Это спор о ярлыках, отражающих редукционизм и черно-белые модели.

Такие вопросы можно обсуждать бесконечно, поэтому я позволю себе сделать мой комментарий крайне кратким. Теория и стремление к познанию смешиваются с политикой и этикой. Для ясности необходимо заявить, что терпимость - это не только вопрос политического или этического выбора каждого. В столкновении с бесконечной, сложной, противоречивой и изменяющейся реальностью терпимость (без отказа самому занять определенную позицию) является важнейшим фактором познания, в то время как противоположное служит редукционизму и всем его "шорам". Эпистемологическая терпимость необходима для эффективного анализа и для извлечения уроков из опыта. Она также необходима для того, чтобы оптимизировать выработку аналитических способностей. Монастыри, казармы, тюрьмы и сумасшедшие дома могут отгородиться от многогранности внешнего мира, но университеты не могут этого сделать, не перечеркивая своего предназначения.


Если перейти от вопроса "шор" к общим соображениям, то стратегический вывод относительно современной исторической социологии, выраженный предельно кратко, - это нужда в более углубленном признании разнообразия, сложности и противоречивости человеческой реальности, и прежде всего - ее специфики, выражающейся в феномене человеческого сознания, творчества и способности выбирать. Это мы назвали "диалектизацией" нашего понимания. Это взгляд на редукционизм как на главную травму современного исторического познания, причиненную самому себе. Он приемлет историографию, в которой центральную роль играют потенциалы, альтернативы и различия, а не только необходимости.

Что касается экзистенциальных выводов - они не могут основываться только на аналитических умозаключениях, но связаны с политическими целями и прикладной этикой - сложная взаимозависимость и крайне слабо разработанный аспект нашего познания. Как бы мало мы ни понимали его, мы не можем обойтись без него, потому что это - место стыковки человеческой мысли и действий. Наука - это образ жизни и система ценностей, а не только профессия. Это говорится не для самовозвеличивания, очевидные подтверждения содержат списки жертв диктаторских режимов. Те, кто претендует на звание ученого, исследующего общество, должны особенно помнить ценностное суждение и предупреждение, высказанные величайшим ученым нашего времени. "Мы должны остерегаться преувеличения роли науки и научных методов при рассмотрении человеческих проблем, - писал Альберт Эйнштейн в 1951 г. - Человек в то же время одинокое существо и социальное существо... Для меня суть кризиса нашего времени связана с отношениями индивида и общества. Индивид лучше осознает, чем когда-либо в прошлом, свою зависимость от общества. Но он чувствует эту зависимость не как преимущество, не как органическую связь, не как защитную силу, но больше как угрозу своим естественным правам или даже своему экономическому существованию". Принятые предположения о человеческом творческом потенциале, альтернативах и многонаправленности процессов развития, многомерности времени и различном видении истины не только более реалистичны, но лучше вооружают нас перед лицом того кризиса нашего времени, который определил Эйнштейн, - кризиса, который и сейчас продолжает углубляться. Это можно выразить в еще одной недетерминистской, несводимой, диалектичной цепочке тезисов, где жесткие разделения на причину и следствие иллюзорны.

Пока есть выбор - есть надежда. Пока жива надежда - люди ищут правду, мечтают о лучшем мире и сражаются за это. Пока люди ищут, мечтают и борются - есть надежда.

 


(1) Russia as a "Developing society". The Roots of Otherness: Russia's Turn of Century. Volume 1. Yale University Press. New Haven and London, 1985. Russia, 1905–07: Revolution as a Moment of Truth. The Roots of Otherness: Russia's Turn of Century. Volume 2. The Macmillan Press Limited. London, 1986. Назад

(2) См.: Блок Марк. Апология истории, или ремесло историка. М., Наука, 1986, С. 88. Назад

(3) Teodor Shanin. The Awkward Class. London, 1972. Назад

(4) От "articulation" – соединение, сочленение.Назад

(5) A.Gerschenkron. "Economic Backwardness in Historical Perspective".// B.Heselitz. The Progress of Underdeveloped Area. Chicago, 1953, PP.18, 27. Назад

(6) T. Von Laue. "Imperial Russia at The Turn of Century".// R.Bendix. State and Society. Berkley, 1973, PP. 438, 422. Назад

(7) T. Emmons. The Formation of political parties and the first national elections in Russia. Cambridge, 1983. PP. 62–72. Назад


В начало страницы
© Т. Шанин, 1995

Иное. Хрестоматия нового российского самосознания.
Т. Шанин. Россия как “развивающееся общество”. Революция 1905 года:
http://www.russ.ru/antolog/inoe/shanin.htm/shanin.htm

Версия для печати [Версия для печати]

Гостевые комментарии: [Просмотреть комментарии (0)]     [Добавить комментарий]



Copyright (c) Альманах "Восток"

Главная страница