Альманах
  Главная страница

 

Выпуск: N 9\10 декабрь 2003 года

"Философия практики" и современность. Маркс и Россия

Революция 1905 года: момент истины. (Главы из книги)

Теодор Шанин


Маркс в далекой Англии на поколение раньше понял то, что Ленин отказывался принять еще и в 1917 г. ... в поздних работах Маркса российские крестьянские общины были центральными для его понимания условий, в которых крестьяне могли бы участвовать в революции.
Революция 1905 года: момент истины.

Из второй книги: Революция как момент истины:
Россия 1905-1907 гг.


Уроки истории: отличники и тугодумы
Границы политического воображения

  Я синим пламенем пройду в душе народа.
Я красным пламенем пройду по городам.
Устами каждого воскликну я: "Свобода!"
Но разный смысл для каждого придам.

Максимилиан Волошин (1905)

Моменты истины

Революция есть момент истины для тех, кто в ней участвует. Это не просто метафора ожесточенного противостояния политических противников, но и в буквальном смысле означает постижение собственных исходных позиций, представлений и идей через безжалостную призму опыта. Ставки высоки, уроки жестоки, и нет времени на неспешные размышления о своеобразии личности твоего шахматного противника и возможных вариантах ходов. Переиграть партию нельзя. Результат окончателен.

В ходе революции представления и действительность сталкиваются и формируют друг друга в фундаментальном процессе познания. Коренной разрыв преемствености времен срывает маски с того, что считается само собой разумеющимся: со "здравого смысла" и партийной риторики, давая жесткий и объективный политический урок, наиболее драматический из всех уроков. В какой степени уроки 1905-1907 гг. были восприняты и усвоены населением Российской империи, ее политическими деятелями, администраторами и лидерами? Учит ли история?

В самом общем смысле многочисленные афоризмы на тему "уроков истории" нельзя считать ни истинными, ни ложными. Истина состоит в том, что некоторым людям и группам людей удается "извлечь уроки из истории", а некоторым - нет. После поражения первой русской революции XX в. самым главным стал вопрос о том, насколько способны или не способны были разные стороны конфликта отрешиться от старых представлений и пересмотреть свои позиции, т.е. кто какие уроки извлек, кто их не извлек и почему.

Суммируя, надо сказать, что проверка в 1905 - 1907 гг. теорий и моделей революции, заимствованных из Европы XIX в. (которые в основном строились на опыте революции 1848 г. и на экстраполяции экономических процессов, возникших после нее в Западной и Центральной Европе), дала многие факты, которые не вписывались в структуры познания и самосознания, укоренившиеся в России в 90-х годах XIX в., особенно в среде социалистического и либерального политического инакомыслия. Давайте перечислим самые важные из этих "фактов".

Крестьянство выступило в качестве основной революционной силы и продемонстрировало значительное единство политических целей, хотя очевидно, насколько трудно это было, учитывая огромные пространства страны и репрессивный режим. Не оправдались ожидания социал-демократов относительно радикализма или особых социалистических наклонностей со стороны сельских наемных рабочих (за исключением, может быть, Латвии). На национальных окраинах, включая районы, которые никак уж нельзя назвать "развитыми" с точки зрения индустриализации, урбанизации или пролетаризации, например в Грузии, накал революционной борьбы оказался выше, чем в центре. К тому же, политическую оппозицию там, в "докапиталистических" регионах, обычно возглавляли и направляли местные марксисты. (Самый яркий пример - Гурия. В этой горной пограничной области, населенной крестьянами, социал-демократические "ортодоксальные" марксисты дольше всего удерживали контроль над территорией, опираясь на массовую поддержку и консенсус крестьянских интересов, - подобная ситуация потом почти в точности повторилась в китайском Шэньси 30-х, вьетнамском Вьетбак 40-х и в индусском Наксалбири 60-х XX в.) Противоречия внутри властной элиты и государственного аппарата России трудно было приписать просто различиям в классовых интересах, и тем не менее они явились одним из основных факторов, определявших ход революции. Способность вооруженных граждан противостоять войскам в ходе уличных боев и на баррикадах играла весьма незначительную роль, поскольку дисциплина правительственных войск была неколебимой. Но массированное политическое давление было очень эффективным, особенно когда власти не могли или колебались применить военную силу в полном объеме, в то время как революционный лагерь выступал единым фронтом. Новый характер и невиданный ранее масштаб политической мобилизации продемонстрировали важность неожиданного "взрыва легальности" - ослабления беспредела власти, разрешения открытого выражения взглядов массам населения, которое до этого было лишено возможности высказываться. Также стала очевидной исключительная важность альтернативных центров авторитетной власти и организаций, образованных де-факто. Это был главный результат всеобщей стачки и деятельности ее комитетов, политических партий, профсоюзов, Советов рабочих депутатов и "Союза Cоюзов", Всероссийского крестьянского союза и крестьянских "республик".

Обратимся теперь к анализу действовавших тогда социальных сил, если мы их определяем в общепринятых самими участниками классовых категориях. К 1906 г. помещичий класс превратился в мощную консервативную силу. Промышленные и транспортные рабочие в целом также подтвердили ожидания марксистов и наиболее проницательных жандармов в том, что касается их революционного потенциала. Но буржуазия (в классическом смысле владельцев капиталистических предприятий) в очень малой степени заявила претензии на власть, - напротив, "профессиональный" слой эти претензии очень ясно продемонстрировал, выражая свои конституционные и либеральные требования (большинство теоретиков социалистического крыла стали считать его после этого суррогатом буржуазии). Идеологическая конфронтация в недрах оппозиции между революционной и реформистской тенденциями внутри интеллигенции стала на время определяющим аспектом революционной борьбы, формирующим политические движения и различия. Студенты сыграли исключительно важную роль, и их воинственность часто объединяла рабочих с "образованными классами" в едином политическом действии. Однако основную массу тех, кто сражался на улицах городов и потом поплатился за это в тюрьмах и на каторге, составляли молодые рабочие тяжелой промышленности и транспорта, а также - особенно на западе и юге страны - рабочие небольших мастерских и торговых предприятий (включая приказчиков).

Что касается монархических сил, защитная реакция правого популизма из лагеря лоялистов, выразившаяся в погромах и оформленная в "Союзе русского народа", оказалась - по крайней мере для левого крыла и либералов - неожиданно сильной. Так же неожиданно сильным оказался контроль самодержавия над армией, несмотря на значительное число локальных военных мятежей. В целом одетые в солдатскую форму крестьянские рекруты вели себя весьма отлично от своих братьев в деревне. В некоторых полках солдаты, моряки и унтер-офицеры впервые поднялись против офицерства как "класс против класса", однако очень быстро, в считанные часы, от силы дни, они были приведены в повиновение. Более понятными были верноподданнические настроения большинства государственных чиновников и офицерства. Также не может вызывать особого удивления тот факт, что и в этой категории оказались отдельные перебежчики на сторону оппозиции. Что касается международной реакции, то никто из союзников российского самодержавия не счел возможным послать войска, чтобы помочь Романовым. Но именно финансовый капитал республиканской Франции в 1906 г. помог восстановить российское государство и его машину подавления, предоставив крупный заем. Общественное мнение во Франции поддерживало российских конституционалистов и/или революционеров, однако призыв российских либералов к либералам во Франции не допускать финансовой поддержки царю был проигнорирован.

Реакции на этот впечатляющий список "неожиданностей" были различными. Это мог быть отказ принимать очевидные факты либо ссылки на их преходящий, случайный или внесоциальный характер (например, голод, административные ошибки, революционная пропаганда из-за границы или пагубное влияние всех инородцев, которые пользовались поражением в войне, чтобы воздействовать на структуру подлинно русского, монархического общества). В другом случае новизна и противоречивый характер реальных фактов побуждали частично пересмотреть и исправить те элементы анализа, которым противоречили некоторые особенно вопиющие факты, не ставя, однако, под сомнение фундаментальные теоретические объяснения прошлого. Именно этот подход отражен в нарисованной Каутским картине внутренне противоречивой революции, "которая по своей природе должна и может быть только буржуазной, однако происходит в период, когда в остальной Европе возможна только социалистическая революция".

Третий возможный вариант состоял в том, чтобы считать отклонения от ожидаемого не исключениями и поправками, а признаком того, что социальная реальность последовательно и систематически отличалась от используемых концептуальных моделей. В нашем случае это означало признание особой природы того, что впоследствии получило название "развивающихся обществ" как типа структуры общества, и того факта, что Россия явилась носителем его основных черт, которые впервые проявились в полном масштабе во время революции 1905 - 1907 гг. Крестьянский радикализм, радикальный национализм, сила и независимость государственного аппарата, значительность государственной экономики, важность альтернативных источников власти и широкомасштабность общественной мобилизации, политическая слабость буржуазии, особо важная роль интеллигенции, армии и революционных движений, условия специфического международного положения страны - все это можно более реалистично рассмотреть и исследовать заново, если исходить из новых теоретических посылок. Этот подход позволяет также поместить несомненный революционный потенциал и тенденции, продемонстрированные российским промышленным рабочим классом начала ХХ века, в определенный исторический контекст, создаваемый данным этапом развития и данными социальными условиями, а не рассматривать их как абсолют, что стало одной из серьезнейших ошибок тактики Третьего Интернационала в 20-х и 30-х годах, приведшей к ужасным результатам во многих странах, например в Германии 1920 - 1930-х гг. Этот подход позволяет подчеркнуть особую важность в аналитическом плане мировой системы, структурного неравенства и неравномерного развития в рамках этой системы для определения природы и способов разрешения революционных ситуаций. Следует думать, что это также наиболее эффективный способ постичь новые реалии первой русской революции. Чтобы понять Россию на рубеже веков, лучше всего рассматривать ее не как исключение и не как очередной случай общей схемы развития по типу западноевропейского - отставший вагон, катящийся по наезженной колее. Россия сразу смотрится гораздо менее исключительной, если сравнивать ее не только с Западной Европой, но и с Азией, однако ленинское любимое ругательство "азиатчина" в отношении России является опять же только частью истины и слишком узко. В конце XIX в. Российская империя проявляла черты особого, так называемого "развивающегося общества", не признавая себя таковым.

Такой радикальный пересмотр концепции не воспринимается и сегодня. Это происходит во многом, без сомнения, из-за власти теории модернизации на Западе и сочетания ее с российским эволюционизмом и национализмом, однако все большее число интерпретаций в последнее время двигаются в направлении этого взгляда или начинают принимать его, часто скрываясь за иными терминами. Естественно, что все это было еще более неясно современникам революции. Это одинаково касалось и "правого", и "левого" крыла. Последнее замечание не означает неуважения к тому поколению мыслителей. Невероятно трудно осуществлять радикальный пересмотр теоретических моделей и концепций наперекор господствующей научной традиции и сложившимся стереотипам. Даже частично новый анализ, сокративший разрыв между неожиданностями действительности и ее теоретическим обоснованием, дал огромное политическое преимущество понимания тем, кто был способен его принять, ocoбенно к тому времени, когда разразился новый политический кризис. В стране слепых одноглазый становится королем.


Коллективная память, ярость низов,
историческое будущее

Извлечение политических уроков из истории не есть логическая абстракция или установление научно объективированной, окончательной и абсолютной истины. Оно всегда пристрастно и состоит из провозглашаемых выводов и молчаливых постижений, из неслучайных интуиций и эмоционально окрашенного выбора. Структурно обусловленное непонимание - "идолы человеческого мышления" Фрэнсиса Бэкона или "фетишизмы" Карла Маркса - также из этого ряда. Характер "извлечения уроков" зависит от уровня близости к центрам политической власти, действия, информации и мысли. В частности, вряд ли можно говорить об извлечении уроков широкими социальными категориями или группами - т.е. поколениями, полами, этносами и общественными классами - кроме как в таких же обобщающих терминах, в немалой степени спекулятивных и условных. С другой стороны, нет сомнений, что драма первой русской революции оказала мощное воздействие на коллективное сознание российского общества и на каждую из его основных составных частей, а не только на верхушку, ядро и авансцену политических актеров. Это особенно важно, потому что, когда в 1917 г. - всего лишь одно десятилетие спустя - началась следующая революция, воспоминания о первой революции все еще были свежи в памяти большинства взрослого населения России и самым непосредственным образом повлияли на его поведение.

Очевидно, что бурные эпохи оставляют в памяти людей более яркий и глубокий след, чем мирные, спокойные. Драматический исторический опыт прочно откладывается в памяти, порождает модели и представления, особые когнитивные связи, некий Zeitgeist, непосредственно объединяющий всех его участников в политическое поколение. Ядро такого политического поколения, как правило, складывается из той возрастной группы людей, которые сформировались в своих политических представлениях в ходе революционного процесса. Эта возрастная группа часто представляет только половинный или еще более короткий срок "среднего" поколения - скажем, десятилетие. Именно это явление отражено в русском названии "шестидесятники" - люди 60-х годов XIX в., т.е. те, которые пришли к политической зрелости и активности (часто через университет или литературу) в период 1860 - 1869 гг. В особенно бурное, насыщенное политическими событиями время эти возрастные ступеньки сокращаются до нескольких лет. Так, "восьмидесятниками" называли в России тех, кто определился во время деятельности "Народной воли", особенно в период пика ее борьбы с самодержавием в 1879 - 1883 гг. Подобным образом в США и в Великобритании используется термин "sixty-eighters" по отношению к тем, кто был студентом или близким к ним во время событий 1968 - 1969 гг. В этом смысле для поколения, пережившего революцию 1905 - 1907 гг., ее опыт нашел свое особое выражение в социальных образах России, в видении альтернатив ее будущего и ее потенциальных революций или реакций.

Политическая мысль в России последовательно использовала категории этнических групп и социальных классов (или сословий) в качестве базовых единиц социальной классификации, самосознания и анализа. Эти характеристики фигурировали и в законодательстве, и в паспортах, и в правительственных проектах, и в требованиях оппозиции. Прежде чем заняться оценкой важности этих категорий для нашей темы, попробуем рассмотреть некоторые альтернативные принципы разграничения.

Выше уже упоминался возрастной признак. Крупное исследование "крестьянских волнений" 1905 - 1907 гг. выявило ряд случаев, когда в деревнях старики и женщины выступали совместно против, а временами и предотвращали погромы помещичьих усадеб. Параллельно отмечалась особая воинственность молодых мужчин в деревнях. В книге "Россия как развивающееся общество" мы показали, что различия в менталитете и поведении возрастных групп определялись социальными характеристиками семейного хозяйства и деревенской жизни. "Старики", которые были способны определять коллективные действия села, были, без сомнения, не просто "пожилыми" деревенскими бедняками или бобылями, но главами дворов (большаками), а "молодежь" в основном была холостой и находилась в зависимости у глав дворов, к которым принадлежала. Однако эти различия в поведении и реакциях не полностью определяются принадлежностью к той или иной социально-экономической категории или степенью обладания реальной властью, потому что зависимость политического сознания от факта принадлежности к возрастному контингенту имела также свою собственную логику. Те, кому было шестьдесят, когда началась первая русская революция, выросли при крепостном праве и были свидетелями долгого и неколебимого правления Николая I, освободительной реформы Александра II и контрреформ Александра III. Для этого поколения воля царя была непререкаемой, от нее зависели и преемственность, и любые коренные изменения. Молодое поколение знало обо всем этом только понаслышке. У них на глазах совершались все многочисленные социальные перемены девяностых, они были более грамотными, были больше связаны с городами и более подвержены влиянию политических диспутов и пропаганды, особенно со стороны сельских учителей и земских деятелей. Многие из тех, кому было от пятнадцати до двадцати пяти в 1905 г. и стало соответственно от двадцати восьми до тридцати восьми в 1918 г. - к этому времени уже успели отслужить в армии, а большинство стали главами дворов, т.е. вошли в ядро общинного схода. Основными уроками, которые они вынесли из опыта революции 1905 - 1907 гг., была враждебность царизма к их основным требованиям, жестокость армии и "властей", а также их собственная отчужденность oт "своих" помещиков и городских "средних классов".

Мы сравнительно мало знаем о "поколении" рабочих 1905 - 1907 гг., но важно отметить, что, когда поднялась следующая волна политической борьбы в 1912 - 1914 гг., обозначился раскол между старыми профсоюзными активистами, поддерживавшими в главном меньшевиков, и "молодежью", которая во время первой революции была детьми и подростками (причем это часто были сельские мигранты, только что из деревни). Молодые мужчины в большинстве своем поддерживали большевиков и эсеров. Именно благодаря их поддержке большевики смогли установить свое особенно сильное присутствие на петербургских заводах и фабриках в период 1912 - 1917 гг., что стало решающим фактором в событиях рокового семнадцатого года. Можно по-разному гадать о причинах этого влияния, однако важно отметить, что опыт поражения и разочарований 1905 г., массовая безработица 1906 - 1910 гг. и зрелище неудачных попыток социалистов удержать свое организационное влияние в период "спада" мало значили для этой группы. Они теперь жаждали бросить открытый вызов политике "малых дел" и связанным с ней настроениям, которые революционеры обзывали "ликвидаторством". Их увлекали мечты о революции и не тяготили раздумья и опыт, связанные с ее поражением в 1905 - 1907 гг.

Определенные воздействия революции 1905 - 1907 гг. на возрастные группы могут быть более четкими и индивидуализированными. Как показывают сравнительные исследования, возраст и идейные позиции варьировались здесь в ясной связи друг с другом. Лидеры кадетов в период 1905 - 1907 гг. в основном были несоциалистическими и нереволюционными "восьмидесятниками", которые, находясь в оппозиции к политическому режиму, отмежевывались также и от "Народной воли". Они сформировались в период контрреформ Александра III и под воздействием борьбы за сохранение автономии общественных институтов (земства, университеты, профессиональные союзы, суд присяжных и т.д.) от государства. Лидеры социал-демократов в основном вышли из поколения 90-х годов - это было время промышленного бума, который последовал за голодом 1891 г. Небольшая выборка среди руководства партии эсеров, приведенная Эммонсом в его исследовании (7), показывает наличие там двух поколений: уцелевшие семидесятники, которые "ходили в народ" (и вернулись из ссылок), и гораздо более молодые силы, которые влились в движение уже в начале XX в. Что касается интеллигенции в целом, особенно тех, кому не было еще двадцати в 1905 г. и соответственно двадцать-тридцать с небольшим в семнадцатом году, влияние политических идей и лидеров на них также часто коренилось в коллективных воспоминаниях о первой революции, реальных или мифологизированных. Говоря словами Пастернака (который родился в 1890 г. и был соответственно примерно на двадцать лет моложе Гершуни, Струве, Ленина, Мартова и Жордании):

  Этот мрак под ружьем
Погружен
В полусон
Забастовкой.
Эта ночь -
Наше детство
И молодость учителей.

Революция 1905 - 1907 гг. усилила политические выражения этнических различий внутри Российской империи. Старое недовольство и новые обиды разгорались по мере того, как угасали надежды на полюбовные договоренности или компромиссные решения. Это обострение отношений выразилось, во-первых, в противоречиях между русским и нерусским населением империи. На западной и южной "окраинах" воспоминания о национальных восстаниях и об их кровавых подавлениях российской армией и государством усиливали стремление к автономии или независимости. Репрессии, достаточно резкие по отношению к русским "бунтовщикам" в 1905 - 1907 гг., были еще жестче в отношении нерусских подданных. Испуганное мятежами, правительство пошло кое-где на попятный. Однако, восстановив свои позиции, оно бесцеремонно аннулировало многие уравнительные реформы или даже более ужесточило свою политику, направленную против нерусского населения. Национальные меньшинства жили в постоянном страхе произвольного ущемления их прав. Единственными способами защиты казались завоевание национальной независимости и возможность отгородиться от бюрократических и солдафонских "громил" государственной границей. Для тех "меньшинств", которые казались слишком малочисленны, как латыши, или были слишком разбросаны по всей стране, как евреи, или же слишком опасались иных соседей, как грузины, основным требованием тогда стали автономия и равенство перед законом. Эти требования сочетались с особой взаимной симпатией или терпимостью националистов окраин и самых радикальных политических организаций России из-за сближавшей их непримиримой антисамодержавной, антишовинистической и "пораженческой" позиции в войне.

Что касается общественного мнения российских верноподданных монархистов, широкое участие нерусских в революции усилило все их ксенофобные страхи и предубеждения относительно нелояльности национальных меньшинств. Анализ Сухотина является хорошим примером подобных взглядов. Народные же их выражения были куда более грубыми и резкими. Единую и неделимую Россию надо было удерживать силой, борясь с природной склонностью к предательству у евреев, поляков, армян, финнов, сартов (коренное население Средней Азии) и т.д. Даже старые славянофильские мечты XIX в. о славянском союзе против всего остального мира были теперь отброшены горластым шовинистическим лагерем в России, чьи связи с правительством и с царским двором были открыты и очевидны. Для шовинистов, чтобы обеспечить будущее государства, Россию необходимо было русифицировать. Единственными вопросами были вопросы времени и способов искоренения всех "чуждых" культур.

Еще одним уроком революции в плане национального вопроса стала конфронтация между различными националистическими движениями нерусских народностей, а также между националистами и социалистами "национальных окраин". Во время революции различия в целях и взглядах из предмета дискуссий превратились в насущную политическую проблему, на повестке дня стал вопрос действительного контроля над территориями, ресурсами и людьми. Соответственно возрос и накал борьбы. Это особенно заметно на примере польских провинций России. Пока конфликт еще не достиг максимального напряжения и различные антицаристские силы сотрудничали или по крайней мере игнорировали друг друга. Но ситуация изменилась, когда началась революция 1905 -1907 гг. Национальные демократы в тесном союзе с католической церковью и некоторыми промышленниками повели беспощадную борьбу, выражавшуюся в политической конфронтации и физическом противоборстве с чужаками (в особенности еврейским Бундом) и с непатриотичными и безбожными польскими социалистами из СДПК и ППС-левицы. То же самое касается балтийских губерний, Кавказа, Украины, поволжских губерний и т.д.

Два других "национальных" урока, вызванных событиями первой русской революции, менее очевидны, однако столь же важны в конечном итоге. В общественном сознании России отпечатались определенные взаимозависимости этнической принадлежности, классовой принадлежности и отношения к революции или по крайней мере их основные стереотипы: евреи - интеллигенция - социалисты, поляки - мелкое дворянство - националисты, латыши - сельскохозяйственные рабочие - социал-демократы и т.д. Конечно, было достаточно исключений из этих национально-классовых моделей поведения. Так, еврейские ремесленники принимали столь же активное участие в революции, как и еврейские студенты; среди поляков было много промышленных рабочих с сильными марксистскими убеждениями и т.д. Все равно укоренившаяся убежденность в существовании определенных взаимозависимостей в будущем оказала влияние на поведение и взгляды как "меньшинств", так и верноподданных чиновников и офицеров.

Наконец, вожди и участники "всероссийских" революционных движений России также извлекли определенные политические уроки из тактического опыта борьбы. Большинство ортодоксальных марксистов и радикальных народников РСДРП и партии эсеров не сомневались, что у пролетариев различной этнической принадлежности в России общие интересы. Поэтому казалось естественным создавать всероссийские партии, включающие всех собратьев по интересам и по идее. Однако, несмотря на серьезные усилия и длительные переговоры во время революции 1905 - 1907 гг., это произошло лишь частично.

Формально латышские и польские социал-демократы, а также еврейский Бунд вошли в РСДРП, однако фактически все они сохранили свои собственные организации. Грузинские социал-демократы, в основном меньшевики, не утратили идейного своеобразия, так и не приняв полностью взгляды руководства всероссийской организации, даже во фракции меньшевиков. Украинские эсеры действовали независимо от партии социалистов-революционеров. И так далее. Кроме того, все группировки имели сильную региональную и этническую окраску. Например, в рабочей среде большевики пользовались особенным влиянием у русских на Урале и в Санкт-Петербурге, меньшевики - у грузин, евреев и украинцев на юге. В партии социалистов-революционеров состояли в основном русские, особенным влиянием она пользовалась в Поволжье, однако также имела сильный еврейский компонент, особенно в западных губерниях. Дальновидные вожди, конечно же, учитывали такие политические факты жизни в своих расчетах. Это, в свою очередь, усиливало дальше существующую этническую окраску организационных форм, самоотбора и взаимоподдержки кадров политических активистов.

Выражение "народ" часто употребляли в России как синоним крестьянства. Он почти совпадал с историческим российским правовым понятием "тягловых классов" (в отличие от "служилых") либо просто означал тех, кто постоянно занимался физическим трудом. И в том, и в другом случае крестьяне составляли подавляющее большинство этой категории. Те, кто пользовался этим термином, обычно предполагали коренное различие между привилегированными обитателями России и ее плебейскими массами - человеческой массой производителей, солдат, слуг и т.д. Инородцы, особенно неславяне, просто исключались из такой категоризации.

Различия между российскими рабочими и крестьянами в их целях, политических позициях, вождях и союзниках в 1905 - 1907 гг. уже затрагивались. Эти различия были значительными, однако из-за них основополагающие связи и сходства между рабочими и крестьянами не исчезали. Большинство российских рабочих были крестьянами по происхождению и по сословию. Огромная часть их была рабочими в первом поколении. В 1905 г. не менее половины наемных рабочих-мужчин имели землю и часто возвращались в деревню, чтобы помогать убирать урожай или просто навестить семьи, которые продолжали жить там. Большая часть вела холостяцкую жизнь в бараках в городе и либо имела жен и детей в деревне, либо собиралась, женившись, туда вернуться и снова там обосноваться, т.е. "окрестьяниться". С другой стороны, шел постоянный поток молодых крестьян в город, особенно во время экономических подъемов. По своему языку, образу жизни и внешности промышленный рабочий отличался от других городских групп больше, чем от своих деревенских родственников. Именно это делало плебейские низы социальной реальностью в России: не столько сходство между рабочими и крестьянами, сколько глубина общего отличия от среднего и высшего классов, как бы они ни определялись.

В процессе революции 1905 - 1907 гг. эти сходства и различия обозначились четче. Отношение рабочих к городским средним классам стало более враждебным, вера крестьян в царское правительство была подорвана. Прячась в свои "раковины" под натиском наступаюшей реакции, крестьяне и рабочие встречали там в основном друг друга. "Психологическая дистанция", которая отделяла рабочих Петербурга от образованного привилегированного общества, касалась также и крестьян. С другой стороны, вековое крестьянское недоверие ко всем чужакам вполне разделялось и рабочими в 1906 - 1907 гг. и после. В 1914 г., прямо перед войной, крупная столичная газета Петербурга писала о том, что армейские и полицейские отряды с примкнутыми штыками патрулировали пустынные городские улицы с покосившимися фонарями, вырванными телеграфными столбами, бастующими фабриками промышленного Петербурга, где кипел "страшный гнев", и в то же время в центре города текла культурная, сытая, роскошная жизнь. Рабочие знали об этом так же хорошо. Очевидно, что в российских деревнях и городах не только земля, зарплата и нищета были насущными вопросами, но и резкое деление общества на "мы" и "они". "Они" - это были государство и дворянство, помещичьи усадьбы и богатые кварталы городов, мундиры, шубы, очки в золотой оправе и даже правильная литературная речь.

Англичане говорят: чтобы узнать вкус пудинга, его надо съесть. Особый "пудинг" сокровенных чувств плебейской России был подан и сервирован в революцию и гражданскую войну 1917 - 1921 гг. Много споров велось по поводу того, почему же "белое дело" потерпело поражение от красных, у которых, по крайней мере в самом начале, не было ни опыта управления, ни регулярной армии, ни иностранной поддержки, ни нужного вооружения, ни международного признания. Вожди старой России, социалистические конкуренты большевиков, а также иностранные специалисты были уверены, что красные не продержатся дольше нескольких недель. Их победу объясняют самыми разными причинами - начиная от глупости их врагов и фантастической организации ленинской партии до географии (центральное положение Москвы и размеры страны) и неправильной военной тактики белых генералов. Все эти, пусть верные, соображения не учитывают того факта, что гражданская война велась не между членами партии большевиков и офицерами-монархистами, а между армиями, в которых обе эти группы составляли меньшинство. В условиях гражданской войны лояльность этих армий не могла приниматься как сама собой разумеющаяся, и как раз она становилась одним из решающих факторов, определяющих исход борьбы. Также важна была способность мобилизовывать ресурсы, необходимые для военных действий: еду и фураж, лошадей и упряжки, боеприпасы, обмундирование и даже лапти, которые приходилось носить частям красной пехоты во время гражданской войны. В основном мобилизация людских и материальных ресурсов проводилась на насильственной основе, однако вопрос всегда состоял в том, сколько может быть получено без прямого насилия, как много усилий потребуется затратить, чтобы получить остальное, и сколько в результате окажется в распоряжении командования армии.

Несмотря на жесткие методы и суровые наказания, белые не сумели мобилизовать достаточное количество солдат. Несмотря на частые мятежи и массовое дезертирство, красным все же удавалось набирать достаточное количество рекрутов, чтобы обеспечить победу. В решающие дни это соотношение оказалось 1:5 , т.е. один "белый" солдат против пяти "красных". По многочисленным свидетельствам, белогвардейские полки действовали в основном как завоеватели в контролируемых ими районах. По мере их продвижения по Украине, югу России и Сибири у них в тылу вспыхивали и разрастались восстания. Военный историк Белой армии назвал их "волной восставших низов". Анархисты, "зеленые" банды взбунтовавшихся крестьян и т.д. воевали в основном с белыми, а не с красными в решающий период 1918 - 1919 гг. Причину этого хорошо раскрыл в своих мемуарах генерал А.Деникин, описавший также свой собственный опыт проезда инкогнито по революционной России: "Теперь я был просто "буржуй", которого толкали и ругали - иногда злобно, иногда так - походя, но на которого, по счастью, не обращали никакого внимания. Теперь я увидел яснее подлинную жизнь и ужаснулся.

Прежде всего разлитая повсюду безбрежная ненависть - и к людям, и к идеям. Ко всему, что было социально и умственно выше толпы, что носило малейший след достатка, даже неодушевленным предметам - признакам некоторой культуры, чужой или недоступной толпе".

Он упустил заметить, что в гражданской войне эта ненависть и чувство отчуждения были взаимными. Пленники исторической логики этой войны, Деникин и его коллеги не могли, несмотря на все это, поменять социальную стратегию своей армии, что определило исход их борьбы. Почти так же не способны были они вычленить важное звено исторической причинности, которое было менее общим, чем "вековая ненависть", но и менее конкретным, чем "горечь войны", т.е. увидеть уроки классовой борьбы, данные революцией 1905 - 1907 гг., и последовавшие за ней политические перегруппировки. Кроме того, в свете гражданской войны ответ на вопрос о реальном существовании этого межклассового единства "низов" представляется ясным. Именно недоверие и ненависть большинства низов к буржуям и эполетам заставила их в 1918 - 1919 гг. принять советский режим, хотя и без энтузиазма. В конечном счете именно это определило исход гражданской войны.

Можно документально подтвердить эту сторону российской политической истории, перечислив самые "твердокаменные" части красных. Решительные, беззаветно преданные и безжалостные отряды, даже когда они малочисленны, играют решающую роль в дни революции. Их состав в России 1917 г. как бы воскрешает список групп, социальных и этнических, которые особенно пострадали от карательных экспедиций, ссылок и казней революции 1905 - 1907 гг. Кронштадтские моряки и рабочие Невской Заставы сыграли решающую роль в битвах в Санкт-Петербурге (и в 1917 и в 1919 г.). Прославилась суровая верность латышских стрелков, которые охраняли Совнарком в Москве в 1918 г. и подавили там левоэсеровский мятеж. Их командир, Вацетис, сын латышского крестьянина, благодаря силе воли и природным способностям поднявшийся до Академии Генерального штаба, стал первым верховным главнокомандующим Красной Армии. Поляки, евреи, латыши были широко представлены в ЧК - достаточно посмотреть на фамилии руководства: Дзержинский, Менжинский, Урицкий, Уншлихт, Петерс и Лацис. В самые острые моменты гражданской войны на стороне Красной Армии воевали русские железнодорожники Иркутска и Ташкента, еврейские парни из Минска и Одессы, финны из Выборга, промышленные рабочие Ростова, Харькова, Луганска и Иваново-Вознесенска. Единственную значительную поправку к перечню 1905 - 1907 гг. дали только что созданные национальные государства: в Польше, Грузии и части Украины национальное сознание часто оказывалось сильнее воспоминаний о революционном прошлом 1905 - 1907 гг.

Что касается преобладающего крестьянского населения России, то в ряды революции оно влилось в основном через службу в Красной Армии. Весь процесс мобилизации был окрашен постоянными шатаниями и изменениями предпочтений и настроения в деревнях. Когда в 1918 - 1919 гг. крестьяне юга и центра России, которых "усмиряли" в 1905 - 1907 гг., должны были выбрать, к какой стороне им примкнуть, они обычно предпочитали местные отряды "зеленых", которые формировались из их собственной среды. Когда нельзя было уйти туда или когда страх перед будущим заставлял заново оценивать государственную власть и организацию, они скорее склонялись на сторону красных, чем белых офицеров или казаков. То же самое касается особо важных крестьянских формирований "третьего пути" типа войск Махно. В 1918 и 1919 гг. и для красных, и для белых самым важным было осуществить мобилизацию, исключить дезертирство и заставить новобранцев воевать, а не разбегаться при первом же бое. К 1920 г. социально-военная карта гражданской войны поменялась. Красная Армия к этому времени стала массовой и профессиональной. В ней сформировалась прослойка новых, преданных советской власти командиров и комиссаров, в основном из крестьян и некоторых других угнетенных социальных и этнических категорий, для которых новый режим открывал головокружительные возможности подъема на самый верх. Эти новые офицерские кадры и их ученики, командиры и курсанты гражданской войны, стали вытеснять старых революционеров, так же как и кадровых офицеров царской армии, служивших советской власти. Символично, что теперь не "железные латыши" охраняли Кремль, а курсанты (они же подавляли и антоновский мятеж в Тамбове, и восстание кронштадтских моряков, которых Троцкий в свое время назвал "гордостью и славой революции" и которые восстали, требуя "свободных, независимых, внепартийных советов рабочих и крестьян, без ЧК и комиссаров"). Однако к тому времени борьба белых и красных в основном закончилась, и проявились контуры новой России, которые будут определять ее развитие в течение ближайшего десятилетия.


Читателям, которые не имеют возможности обратиться к полному тексту книги "Революция как момент истины", необходимо иметь в виду следующее. В книге выделено восемь стратегий анализа, которыми участники и "ученики" революции в политических элитах Российской империи отреагировали на нее. За каждой из этих стратегий стоял определенный образ России, взгляд на революцию 1905 -1907 гг. и понимание интересов того политического лагеря, которому данные образы принадлежали. Главы 5 и 6 нашей книги разделили создателей моделей революционной России на "тугодумов", которые так и не смогли ответить на уровне формул понимания и новой политической стратегии на неожиданности революции 1905 - 1907 гг., и на тех "отличников учебы", которые осознали новое, хотя бы частично, и отреагировали на это новыми идеями, которым суждено было сыграть важную роль на последующем историческом этапе конца империи Романовых, революции 1917 г. и начала гражданской войны. Среди "тугодумов" были рассмотрены конституционные демократы, а также меньшевики и их "отступление в теорию прогресса". Их главным заключением было, что, если не удалось добиться изменений политических основ России в период 1905 - 1907 гг., причина тому в величине отставания страны от Западной Европы, которого они не смогли заранее в полной мере распознать. Революционный натиск пришел слишком рано: с точки зрения политического образования россиян - для либералов, в смысле создания мощного пролетариата - для меньшевиков. Никаких изменений в понимании характера российского общества и его будущего не ожидалось, нужно было продолжать партийную работу и ждать - до той поры, когда неминуемый прогресс разрешит вопрос правильного этапа, т.е. европеизации России.

Руководство социалистов-революционеров сочло, что революция проходила в соответствии с их сценарием и предписаниями и потому нет надобности в переосмыслении характера их страны, их партии и революции, - глубина этой ошибки стала ясной в 1917 -1920 гг. Неготовность постичь новый образ России, открывшийся в период революции, совпала с личностным кризисом руководства ПСР и развала ее центральной организации: смерть Гершуни ("Ленина эсеров") и Михаила Гоца - с одной стороны, предательство Азефа - с другой.

Объединенное дворянство - главное лобби помещиков России - так же не сочло нужным продумать заново свои взгляды на существо процессов, происходящих в России. Их ответом было просто усиление полицейского контроля и антиреформы в духе Александра III как единственно правильная реакция на крамолу.

На стороне "отличников" - другого раздела политических элит - выделились четыре небольшие группы, продемонстрировавшие способность к новому анализу, пониманию и выработке стратегии как реакции на события 1905 - 1907 гг. Каждая из этих групп ассоциируется с именем лидера, которому суждено было сыграть важную роль в истории своей страны. Эти имена: Столыпин, Троцкий, Жордания и Ленин.

Идея перманентной революции Троцкого (и Парвуса), т.е. прямого перехода от предкапиталистического общества к "диктатуре пролетариата" в особых условиях России, была крайне неортодоксальна для марксистов, развивалась в споре как с меньшевиками, так и с большевиками и только в апреле 1917 г. стала составной частью взглядов и стратегии Ленина. Взгляд на большевиков (и западных наблюдателей, и большинства россиян периода гражданской войны) как на партию Ленина и Троцкого имел реальные основы не только на личностном уровне, но определял также ту идейную комбинацию, которая и стала большевизмом Октябрьской революции и гражданской войны.

И наконец, Жордания - наименее известный в плеяде "отлич-ников учебы" - был вождем грузинского меньшевизма в период первой четверти ХХ в. Считая себя меньшевиком в том, как он понимал действительность и какую политическую стратегию избрал, он вместе с тем представил новый для всех марксистов взгляд. Его партия стала единственным подразделением меньшевиков, которое приняло крестьянское восстание как часть их революции и возглавило крестьянские движения в Гурии, а также в других районах страны. Но в меру неортодоксальное расширение классовой базы социал-демократии этим не закончилось. Жордания создал модель, в немалой мере осуществившуюся политически, - единый национальный фронт грузинского дворянства, буржуазии, крестьянства и рабочих под руководством ортодоксальных марксистов в борьбе против внешнего врага, т.е. царизма. Эти взгляды, которые стали двумя поколениями позже базой политики Мао и Хо Ши Мина времен гражданской войны и принимались все шире марксистами "недоразвитых" стран, были для Грузии и для Российской империи потрясением умов и вызвали бурную критику коллег Жордании по партии. Но он держался своего. Результатом этой особой марксистской неортодоксальности стало решающее влияние меньшевиков в Грузии и особенно массовая поддержка меньшевистской политики грузинским крестьянством - на выборах в Учредительное собрание 1917 г. меньшевики России получили менее двух процентов голосов, а меньшевики Грузии - 70% (и 80% в сельских районах).

Но для более полного рассмотрения взглядов и стратегий Троцкого/Парвуса и Жордания нам придется отослать читателя к полному тексту книги.



Ленин: революции и постреволюционное государство

Нелегко разглядеть Ленина, человека и вождя победоносного революционного движения, за мумией создателя постреволюционного государства. Прежде всего благодаря мощному потоку пропаганды и контрпропаганды, в которой Ленин и ленинизм бесконечно склоняются друзьями и недругами как синонимы противоречивой смеси мятежности и суровейшей дисциплины, борьбы за освобождение и политики сверхдержавы. Кроме того, образ Ленина иконизировался на более глубоком уровне индивидуальной и социальной психики. Образ породил "культ", в котором особо важны были две основные характеристики. Во-первых, наряду со святым Владимиром, Иваном Грозным и Петром Великим Ленин стал для многих символическим праотцом, святым покровителем государства и нации, который воспринимается как часть ее интимной этнической сущности и права на место под солнцем. Так же его воспринимали и те, для кого эта личность и эти претензии были отвратительны. Во-вторых, - и снова это касается как друзей, так и врагов - существует глубокое и часто неосознанное восхищение носителями и символами огромной воли, грандиозного успеха и неограниченной власти, практически любого успеха и любой власти, которые заставляют многих низко склоняться или вытягиваться в струнку. Ленин был во многом носителем и символом всех этих характеристик.

В результате реальный образ Ленина искажался, и получалась либо древнерусская икона святого, либо средневековая же фреска с изображением дьявола. Ленинский образ нарисован одномерным и внеисторичным, так что все его высказывания и действия рассматриваются вне связи с его личной биографией, общей политической ситуацией и событиями, с ними связанными. Цитаты и факты оказывались вырванными из контекста, который затем могли додумывать по собственному усмотрению ушлые историки в многочисленных официальных биографиях. Ленинский образ был одномерен в том, что он преподносился либо исключительно положительным, либо исключительно отрицательным. Как у богов, ленинская мысль посему не менялась, она могла только развивать то, что уже было заложено (а поэтому необходимо должно было появиться). Советские учебники в качестве допустимых исключений приводили лишь несколько случаев, когда Ленин сам признавал свои прошлые ошибки (обычно это было вызвано у него усилием обосновать новую программу). Даже эти случаи, как правило, выносились за скобки, когда речь шла о личной биографии Ленина. Для его панегиристов (как и очернителей) все моменты сомнений, колебаний и шатаний, которые, как правило, были связаны со значительными изменениями его мировоззрения, последовательно "заглаживались" или приуменьшались.

Политическая биография исторического, т.е. реального, Ленина распадается на три основных периода, резко и с ясной причинностью разделенных революционными взрывами 1905 и 1917 гг. Эти периоды можно назвать периодом молодого Ленина, периодом революционной зрелости и периодом государственной власти, опираясь в этом не на мнение самого Ленина и его панегиристов, а на мнение современников и на критерий "главного врага", которого Ленин выбирал себе на том или ином этапе.

На другом, более "глубоком" уровне находился вопрос ленинского миропонимания - базовых теоретических моделей, через которые он воспринимал Россию и мир, и принимаемых им стратегий социалистической революции и социальных преобразований. На этом уровне отчетливо наблюдается также несколько глубочайших убеждений или предубеждений, которые он пронес через всю жизнь и изменения которых происходили явно медленнее. И было несколько позиций, которые он не изменил никогда. Нас интересует здесь особенно отрезок времени между 1905 и 1917 гг., который окончился Октябрьской революцией, однако не сводится только к этому.

Первому этапу первого периода биографии Ленина лучше всего подходит название "почтительный Ленин". Это резко противоречит стандартному представлению о Ленине, однако, возможно, именно поэтому поможет лучшему его пониманию. Когда Ленину было за двадцать, он был явно упоен радостью открытия "науки об обществе и о революции", которая должна была осветить, а также быстро разрешить все беды российского общества и всего мира. В этом он был неотъемлемой частью процесса массового обращения российской радикальной интеллигенции в марксизм в 90-е годы XIX в. Новая истина представлялась совершенно очевидной, тот факт, что не все ее восприняли, объяснялся неразвитостью умов, особыми классовыми интересами, нелогичным мышлением или просто персональной глупостью. Ленин был воинственным защитником триумфально утверждающегося "ортодоксального марксизма", бескомпромиссным в отношении каких бы то ни было покушений на чистоту нового учения - и относился с глубочайшим почтением к его основоположниками и священнослужителям. Это относилось не только к самому Марксу, но и к его главным представителям на грешной земле - Каутскому и Плеханову (Энгельс, который умер в 1895 г., играл здесь роль человеческого мостика между ними и самим Марксом). Все основные законы нового учения воспринимались Лениным (т.е., конечно, в то время еще Владимиром Ульяновым) как уже установленные, бесспорные и подлежащие лишь претворению в жизнь. Плехановский анализ российской ситуации также принимался как доказанный и самоочевидный. Оставалось, собственно, только изменить мир, который эти философы так замечательно объяснили. Работы Ленина, написанные им в это время, отражают его тогдашние политические взгляды и интересы. Основной целью его анализа был перенос раннего тезиса Плеханова об уже определившейся вполне капиталистической природе российского общества в область аграрной экономики, основной для большинства россиян. Главными оппонентами Ленина по этому вопросу были публицисты умеренного крыла народничества, на которых он обрушил поток ядовитой критики. В соответствии с его анализом современной социо-экономической дифференциации российских деревенских жителей (которая была обильно подкреплена данными земской статистики), крестьянство надлежало рассматривать не как общественный класс, а как понятие, оборот речи, относящийся к прошлому (поэтому термин "крестьяне" в ранних работах Ленина употребляется только в кавычках).

В 1901 - 1902 гг. стали четко вырисовываться очертания нового Ленина - Ленина-якобинца. Этот сдвиг отразился в его работах: появился новый образ главного врага, "колеблющихся" марксистов - ревизионисты, оппортунисты, "мягкотелая" фракция его собственного идеологического лагеря. На какое-то время атаки на внешних врагов социал-демократии, включая народников, стали попутными, небрежными, "en passant". К этому времени его растущие разногласия с Плехановым превратились в центральную дрязгу искровской редакции - из "плехановца" Ленин быстро становился независимым мыслителем и политиком.

Следующая перемена в мировоззрении Ленина была глубже, оригинальней и фундаментальней в выводах, она оказала решающее формирующее воздействие на ту стратегию, которую он проводил до конца жизни. В результате этой перемены большевизм превратился в отдельное идеологическое течение мирового размаха, воплотившееся в Третьем Интернационале и в СССР. И снова признаками этого поворота послужили изменения в списке политических групп, которые Ленин подвергал анафеме. На этот раз центральным объектом политического внимания Ленина оказались конституционалисты-либералы и попытки партии кадетов монополизировать руководство "освободительным движением", а особенно завоевать на свою сторону крестьянство. Основными вопросами были следующие: кто будет править Россией, когда с самодержавием будет покончено, и какова будет природа постреволюционного российского общества?

Ленин считал, что "пролетарская партия" должна бороться за власть и, следовательно, за место во временном революционном правительстве, которое должно возникнуть после падения самодержания, и руководить буржуазной революцией. Чтобы достичь своих естественных целей, эта революция должна опираться на волю большинства, одновременно сдерживая колебания буржуазии (которая, если ее не остановить, неизбежно пойдет на компромисс с самодержавием). К счастью, в его глазах крестьянский радикализм давал возможность разрешить эту задачу. Чтобы закончить "буржуазный этап" российской истории и сделать это радикально, новый режим должен быть "демократической диктатурой пролетариата и крестьянства". Здесь термин "крестьянство" освободился от кавычек, чтобы с этого момента занять законное место в списке понятий, которыми оперировал Ленин. Это была уже не фикция, а общественный класс. Легитимность его с точки зрения марксизма была установлена путем декларации, что Россия в конце концов оказалась менее капиталистической, чем ожидалось, а также путем принятия точки зрения, что идут две параллельные "социальные войны" - война всех крестьян за ближайшие ощутимые цели против "пережитков феодализма" и борьба между капиталистами и пролетариями деревни, которая в основном ожидается в будущем. В партийно-политических терминах все это означало, как это ни поразительно, необходимость немедленного революционного союза между социал-демократами и эсерами, а также Крестьянским союзом против самодержавия и кадетских компромиссов. Старые члены РСДРП обвиняли Ленина в крестьянофилии, он же считал, что это революционный здравый смысл. В том же духе он теперь провозгласил важность "народной революционной самодеятельности" - до того времени эта фраза принадлежала строго народническому словарю. Ленин, лидер будущей победоносной революции, начинал создавать свою собственную формулу для революционного лагеря перемен.

В условиях постоянной тактической фракционной войны и упорных усилий, затрудняемых арестами, перестроить социал-демокра-тическое подполье в России, Ленин никогда не прекращал изучать тексты, проводить исследования и писать. Помимо двух значительных попыток в философской области (период работы в Британском музее, когда он готовил свою атаку на "махизм", и, позже, систематическое прогрызание сквозь Гегеля в 1914 - 1915 гг.), он в основном концентрировал свои усилия на вопросах, возникших в огне революции 1905 -1907 гг. В 1908 г. он изучал историю Парижской коммуны 1871 г. и писал по российскому аграрному вопросу конца XIX в. Он внимательно следил за ходом столыпинской аграрной реформы, причем делал это беспристрастно, и в ответ на заявления своих соратников, что эта реформа не может быть успешной, возразил: "Нет, может". В 1909 г. он изучил аграрную перепись в Германии (а в 1916 г. - США), обращая особое внимание на модели развития сельского капитализма. Проанализировав все данные, он согласился с большей частью оптимистических сообщений о результатах столыпинских аграрных реформ, исходя в этом из отсутствия признаков крестьянских бунтов, исчезновения Крестьянского союза и из серьезного кризиса, переживаемого партией социалистов-революционеров.

В 1913 г. Ленин выпустил статью об "Отсталой Европе и передовой Азии". Он считал, что Китай стал порождать "своих собственных герценов", т.е. непролетарских революционеров, боровшихся против социального и национального гнета, которые поэтому были "передовыми", т.е. естественными союзниками европейского пролетариата. Это же относится и к крестьянству, представлявшему собой широкую социальную базу борьбы, которая должна была быть одновременно антифеодальной и патриотической. В 1913 и 1914 гг. последовали две книги о праве наций на самоопределение и о различиях между национализмом угнетателей (который должно осудить) и угнетенных (потенциально позитивном). Российский опыт в сочетании с опытом других стран на "окраинах капитализма" и попытка его революционного использования привели в 1916 г. к книге "Империализм, как высшая стадия капитализма". Эта книга стала теоретическим манифестом "глобалистского" марксизма и предвидением процесса, в котором сочетание самой отсталой Европы и самой передовой Азии - т.е. Россия - может сыграть особую роль.

Успех его партии в повседневной политике рабочего движения в 1912 - 1914 гг. начинал изменять политическую карту российского инакомыслия и оппозиции, но полностью перекроила ее первая мировая война. Большинство российских социалистических вождей революции 1905 - 1907 гг. встретились в Циммервальде, чтобы попытаться восстановить единство социалистического движения против национализма и войны: Ленин, Троцкий, Мартов, Аксельрод, Чернов, однако только Ленин имел в своем распоряжении партию, которая, за несколькими исключениями, шла за ним. После периода одиночества в социалистическом лагере 1908 - 1914 гг. Ленин, казалось бы, вышел из изоляции, однако он отмежевался также от большинства "циммервальдцев" своим непримиримым "пораженчеством" и призывом превратить мировую войну в войну гражданскую и в мировую революцию (а не пытаться закончить ее поскорее "справедливым миром"). Эта "лево-циммервальдская" позиция положила начало Третьему Интернационалу, который Ленин сразу же и предложил создать. В одной из западных биографий, написанной много лет спустя, эта позиция характеризовалась как "нелепо грандиозная". Однако в революционные дни, накануне которых находилась страна, именно грандиозное могло вдохновить, мобилизовать и повести за собой. Но пока они еще не настали, а в это время, ужасное для интернационалистов и социалистов, дисциплинированная партийная организация, готовая бросить вызов "патриотам" и возглавляемая решительным и бескомпромиссным вождем, была необыкновенно ценной для лагеря противников войны. Исключительность Ленина была впервые установлена на международной арене.

Когда произошла Февральская революция, реакция Ленина была решительной и неожиданной как для социалистической эмиграции, так и для его большевистских сторонников в России. В последовавших за ней событиях он проявил себя как человек, сформированный тем же опытом, что и они все, особенно опытом революции 1905 - 1907 гг. и краха Второго Интернационала в 1914 г. Однако разница состояла в том, кто какие уроки извлек.

Прежде всего он начал кипучую деятельность, чтобы немедленно вернуться на место разворачивающихся событий - нельзя было повторить промедление 1905 г., когда вместо января он вернулся только в июне. Тем временем в своих "Письмах издалека", в наскоро набросанных статьях для большевистских газет в Петрограде, он излагал основы головокружительной новой стратегии. Она предполагала полный отказ принимать "оборонческое" Временное правительство или сотрудничать с другими социалистическими организациями, поддерживающими новый режим. Путь к этому лежал через максимальное использование новых неслыханных возможностей, открывшихся в 1917 г. как расширенное продолжение "взрыва легальности" 1905 г., и в особенности через народную демократию, воплощенную в Советах. Еще более ошеломляющей была стратегическая цель, которую вкратце можно охарактеризовать как борьбу за власть с целью немедленного продвижения к социализму - в прошлом ее выдвигал троцкизм, с которым Ленин воевал. Те из руководства большевистской партии, кто первыми приехали в Петроград и теперь были в гуще событий, - Каменев, Сталин, Молотов - просто не обращали внимания на эти "послания издалека", которые диссонировали как с основополагающей марксистской теорией этапов, так и с настроением эйфории и социалистического братства, так характерным для этих дней. "Старик" явно оторвался от действительности новой России. Однако в апреле Ленин вернулся, и в течение нескольких дней его уверенность, воля и авторитет возобладали - можно сказать, принудили Центральный комитет, а затем и наскоро созванную седьмую конференцию большевиков изменить радикально "линию" партии, ее программу и даже ее название. Целью теперь стала одновременно борьба за мир и за социалистический режим.

При таком видении действительности и политической стратегии и в рамках "ортодоксального" марксизма крестьянство становилось сомнительным союзником и, возможно, оно даже превратилось во врага в результате деятельности Столыпина. Хотя и можно было вполне ожидать от крестьян в солдатской форме оппозиции войне. Исторические условия немедленного движения к социализму означали для Ленина, что Советы батраков обретали теперь центральную роль и их надо срочно поддерживать (помимо и отдельно от советов беднейшего крестьянства, отделенных также от Советов крестьянства "вообще"). Все это должно было обеспечить надежное рабочее представительство в деревне. Нейтрализация массы российского крестьянства и распространение европейской пролетарской революции были двумя столпами, необходимыми для диктатуры пролетариата - городского и сельского, - занятого досоциалистическим и одновременно социалистическим преобразованием отсталой страны.

И членство, и влияние ленинской партии стремительно росло. В результате захвата власти большевиками в октябре-ноябре 1917 г., создания коалиционного правительства с левыми эсерами в качестве младшего партнера, последующего поражения и дезинтеграции по-следних установилась новая политическая система - однопартийное советское государство. Это, в сочетании с перераспределением земли и национализацией промышленности, положило начало новой политической эре правления ленинской партии и лично Ленина, чей авторитет в его лагере стал непререкаем.

Гражданская война снова поставила на повестку дня те же основные вопросы, которые возникли в период 1905 - 1907 гг. В течение года Ленин узнал то, что, по его собственному признанию, все еще было для него загадкой в 1917 г., а именно насколько фактически продвинулось преобразование крестьянства при Столыпине. Как и раньше, он облек свои выводы в язык политической тактики, а не теоретического анализа. К 1919 г. комитеты бедноты были распущены (отдельные Советы сельскохозяйственных рабочих или "беднейшего крестьянства" так и не были созданы) и была предпринята первая попытка проводить политику "лицом к крестьянству". Это явилось важным составным элементом победы красных (во второй половине года ход войны наконец был переломлен в их пользу). В 1920 - 1921 гг. перед лицом нарастающего недовольства крестьян, связанного с продразверсткой, был предпринят еще один крупный шаг в том же направлении, полномасштабная примиренческая политика типа "давайте дадим крестьянам, что они хотят", - был введен НЭП. Одновременно Ленин следил с особенным вниманием за "национальными окраинами" и превратностями развития там "национального вопроса", оценивал возможности его использования в борьбе большевиков за власть. Его внимательное отношение и гибкость в вопросах "самоопределения" сыграли важную роль в победе большевиков в войне, особенно на фоне жестко националистической позиции, требования "единой и неделимой России", принятых командованием Белой армии. Продвижение методом "проб и ошибок" к установлению нового режима шло со времени окончания гражданской войны до смерти Ленина и продолжалось после. Его партия оказалась удивительно плохо вооружена и с концептуальной, и с кадровой точки зрения для того, чтобы мирными методами возглавлять процесс преобразований в индустриально отсталом обществе, которое не было ни капиталистическим, ни социалистическим, состояло в основном из крестьян и находилось на периферии мирового капиталистического развития. К 1923 г. очертания политического режима нового государства достаточно прояснились, и это вызвало еще одну попытку со стороны Ленина радикально изменить "партийную линию" и ее исполнителей - этап, который так и не был завершен и получил из уст крупного историка России меткое название "последней битвы Ленина".


Из опыта революции 1905 - 1907 гг. Ленин периода 1917 - 1923 гг. извлек три основных урока, касающихся политических реалий, и один, касающийся его отношения к ним. Первый урок был связан с крестьянством. Здесь Ленину пришлось отчаянно спорить со своими ближайшими соратниками, и позже он назвал этот вопрос главным источником разногласий с меньшевиками - центральной причиной раскола РСДРП. В то время как неожиданно проявившийся крестьянский радикализм оставил меньшевиков без идейного ответа и ясного политического хода, а кадетов сделал более консервативными, Ленин увидел в нем новые неслыханные революционные возможности. Кроме того, Ленин придал теперь огромное значение факту наличия крестьянства и его роли в своей оценке социального контекста гражданской войны и своих оптимистических прогнозах относительно ее исхода (хотя европейская революция - второй повод для оптимизма - так и не осуществилась).

Создатели РСДРП в своих аналитических разработках не придавали решающего значения фактору массы российского крестьянства. Они были сосредоточены на понятии прогресса и, следовательно, капитализма и на сценарии борьбы пролетариата и буржуазии. Все остальное, в том числе крестьяне, в их представлении относилось к исчезающим и, следовательно, консервативным и второстепенным пережиткам прошлого. Вот почему политическую важность крестьянства для будущей истории России еще предстояло открыть, так же как и потенциал их политической активности, революционного духа и способности смещать чашу весов истории, особенно когда другие политические силы боролись между собой за роль правителей России. Кроме потенциала политической активности крестьянства, предстояло еще открыть также силу воздействия его намеренной пассивности, способности крестьянства оказывать этим политическое давление, когда дело касалось продовольствия, налогов и рекрутов.

Во-вторых, с дискуссией по "аграрному вопросу" был связан ряд других политических и идеологических вопросов более широкого значения. На самом деле, каковы бы ни были наши ретроспективные впечатления, русские социалисты и революционеры 1905 - 1907 гг. все без исключения были демократами. Они разделяли убеждение, что самодержавное правление Романовых можно свергнуть только волей и усилиями большинства - при помощи революции - и что на смену ему должно прийти правление того большинства, какое имелось (даже если "ортодоксальные марксисты" видели в нем только "этап"). Во власти большинства видели необходимость для выживания новой России в условиях, где непременно должна была продолжиться борьба за власть и на внутренней, и на международной арене, и необходимо было обеспечить демократическую легитимность, от которой будет зависеть народная поддержка после падения старого режима. Основной альтернативой, которую исповедовали немногие, был народовольческий сценарий, в особенности неприемлемый для ортодоксальных марксистов, когда организованное меньшинство должно было сначала свергнуть старый режим, а затем передать власть народу. В стране, где крестьянство явно составляло большинство населения, форма решения крестьянского вопроса неизбежно определяла также и коренные вопросы власти и природы будущего общества.

Вот почему, когда в 1906 г. Ленин изменил свою точку зрения относительно самого существования и революционных потенций крестьянства как класса, это нашло свое выражение в образе "демократической диктатуры рабочего класса и крестьянства", что также поставило под сомнение и ряд антидеревенских исходных положений "искровцев". Ленин теперь отстаивал идею государства, которое никогда ранее не существовало, где наряду с социал-демократами существовала бы радикальная крестьянская партия; их взаимоотношения представляли бы классовый союз низов, лежащий в основе демократии, которая будет управлять Россией. При таком строе крестьяне и их партия должны были считаться равноправными партнерами, однако при той идеологической оговорке, что они не являются и не могут быть по-настоящему социалистическими и что союз с ними, таким образом, ограничивается только капиталистическим этапом будущей истории России (который предполагался, однако, на многие десятилетия). Позже, перед лицом революционного кризиса 1917 - 1920 гг., он решил принять целиком и полностью аграрную программу партии эсеров и объявить свою собственную партию представительницей действительных интересов и союза двух классов: рабочего класса-гегемона и крестьянства. Эпоха НЭПа раскрыла действительный политический смысл этой формулы.

Конечно, Ленин был не единственным представителем левой части политического спектра, кто изменил свой взгляд относительно места российского крестьянства в революции. Мы знаем теперь, что к концу своей жизни и Маркс также изменил свой взгляд на это. Однако Ленин не знал работ позднего Маркса 1877 - 1881 гг. Их разделял также период "жесткой" интерпретации марксизма Вторым Интернационалом, а с другой стороны, собственный непосредственный опыт революций. Что касается самих различий, как ни странно, Маркс в далекой Англии на поколение раньше понял то, что Ленин отказывался принять еще и в 1917 г. Во-первых, в своем анализе Ленин последовательно игнорировал русскую крестьянскую общину - основной объект насмешек для плехановцев как "противоречащий классовой теории". А именно крестьянская община оказалась основной ячейкой политического действия российского крестьянства во время революции 1905 - 1907 гг., как и в 1918 - 1920 и 1921 - 1927 гг. Здесь следует упомянуть еще одно выражение этой своеобразной слепоты Ленина: его настоятельные рекомендации создавать "крестьянские комитеты", которые должны были координировать и направлять политические действия в 1917 г. (из этого так ничего и не получилось). Напротив, в поздних работах Маркса российские крестьянские общины были центральными для его понимания условий, в которых крестьяне могли бы участвовать в революции. Во-вторых, на протяжение всей жизни Ленин считал социалистических крестьян некой логической аберрацией (хотя беднейшие крестьяне могли, по его мнению, поддерживать социалистов в силу своей фактической принадлежности к пролетариату). Несмотря на изменения в своей аграрной программе, в 1905 г. Ленин все еще не вполне принял даже идею революционной борьбы крестьянства против российского государства. Перед революцией 1917 г. он начал приходить к мысли, что политика Столыпина привела к тому, что российская деревня "догнала" "ортодоксальный" марксизм - т.е. "научную теорию капитализма" в сельском хозяйстве, которую Ленин изложил в 1899 г. В 1919 - 1921 гг. он снова подгонял свою теорию к реальности, однако на сей раз это было не отступление, а постепенно углубляющееся признание проблемы неисчезновения крестьянства и его политического значения для социалистической России; и далее, вплоть до последних писем и статей. Маркс менее, чем Ленин, был озабочен тем, чтобы оставаться марксистом, и это в 1881 г. привело его более прямым путем к выводам, которых Ленин постиг только в 20-х годах.

Непосредственно за аграрным вопросом шел "национальный вопрос", тесно связанный с предыдущим. Что касается его важности, Ленин продемонстрировал свое тактическое чутье еще в 1905 г., когда он заявил, что тот уровень революционной активности рабочих в российских городах, какой наблюдался в Риге, положил бы немедленно конец самодержавию. Нерусский национализм явно срабатывал как оружие против царизма, однако настоящие стратегические и теоретические выводы из этого были извлечены только через несколько лет. К этому времени они стали увязываться с понятием мирового капитализма и с вопросом о радикализме иных, чем пролетариат и капиталисты, слоев в странах на периферии мирового капитализма. И снова теоретический поворот произошел быстро и решительно. Право наций и крупных этнических групп на суверенитет было полностью признано Лениным в 1912 г., однако он поместил его в контекст наступления на капитализм. Чтобы понять важность этого шага, необходимо соотнести его со всем диапазоном взглядов российских социал-демократов - от возражений раннего Плеханова против постановки этого вопроса вообще (так как у пролетариата нет родины) до требований Бунда "безотносительной" и экстратерриториальной национальной автономии пролетариата.

В представлении об империализме как о "последней стадии капитализма" была выработана новая, более широкая формула международного революционного лагеря, определяющая форму социалистического наступления в XX в., которое должно было преобразовать мир и сделать имя Ленина таким же интернациональным, как та модель, которую он принял теперь на вооружение. Тактическим выражением этого была партия революционных кадров плюс социалистически направленный промышленный пролетариат и/или массы радикализированного крестьянства и/или национально-освободительная борьба, - все это должно было привести к созданию на "окраине капиталистического мира" постреволюционного государства новой структуры, логики и динамики. Таким образом, была установлена долгосрочная социалистическая стратегия для типа обществ, которые мы сегодня называем "развивающимися", параллельная с ее правым эквивалентом - столыпинской "революцией сверху", проводимой модернизаторской государственной бюрократией, ориентированной на западный опыт и западных специалистов.

Ленин продолжал считать, что социализм не может победить в одной отдельно взятой стране. Он был уверен, что вот-вот разразится общеевропейская революция - социалистический аналог революции 1848 г. По мере того как эта уверенность в неизбежности европейской революции исчезала, ей на смену постепенно приходила надежда, что следующий большой революционный пожар разгорится в среде "трудящихся масс" Азии, причем основным ее топливом будет сочетание национально-освободительной и крестьянской борьбы. Внероссийский резерв российских революционеров все больше виделся в "колониальных и полуколониальных народах Азии", которые становились синонимом всего Третьего мира.

Третьим важнейшим уроком 1905 - 1907 гг., который Ленин принял и последовательно развивал в процессе последующего обретения революционного опыта и которого упорно держался до конца, была его вера в "народную" самодеятельность или, шире, способность масс к творчеству политических форм. (Он, как правило, говорил при этом о "революционном пролетариате", однако в ряде случаев переходил на понятие "простой народ", т.е. плебс России.) Столь же последовательно наличествовала необходимая двойственность двух линий мышления и двух эмоций, свойственных не только Ленину. С одной стороны, был человек, поклонявшийся науке, который презирал российскую некультурность, верил в право и долг дисциплинированной революционной элиты навязывать свою мудрость аморфному пролетариату и всей России, решать за них, что им на самом деле нужно, - автор "Что делать?". С другой стороны, мы видим человека, который верил в "мудрость масс", особенно в их готовность исправлять политическую несправедливость революционным путем, начиная с первой его защиты "народного творчества" на партийном съезде 1906 г. и вплоть до его проектов государственной реформы в 1923 г., - это усердный исследователь Парижской коммуны, автор "Государства и революции".

В 1905 г. впервые Ленин увидел российских рабочих и крестьян в революционном действии, увидел их способность организовать коллективные всероссийские действия элементарными, однако действенными способами, их недоверие к властям предержащим, их упорство и храбрость, их веру в возможность того, что более изощренные умы отвергали как утопию, - в царство абсолютной справедливости, "опоньское царство" и "вселенский мир" русских крестьянских сказок. Он увидел и противоречия, и потенциал этого действия, то, как российские "массы" шарахались между бунтарством и готовностью подчиняться абсолютной власти, а также то, как быстро они учились политической самостоятельности в условиях жестокой конфронтации и насилия. В дни, когда переживалась горечь поражения, в дни одиночества и перебранок в среде эмиграции после 1907 г., Ленин остался тверд в своей вере в возрождение боевого духа масс как единственного варианта разрешения глубочайшего кризиса революции. Он снова сделал ставку на это в 1917 г., когда напрямую обратился к рабочим и солдатам из крестьян через головы официальных политических партий, и победил. В 1922 г., неудовлетворенный концептуальными и политическими инструментами, бывшими в его распоряжении, испытывающий все большее смятение от неспособности многих его товарищей справляться с новыми требованиями мирного времени и постепенными социальными преобразованиями, он еще раз обратился к тому же источнику надежд. Прав Ленин был или нет, но он видел основной шанс социалистического будущего для России в поддержке безликой народной массы - в основном рабочей, но все больше и крестьянской. Ленинские записки, продиктованные незадолго до смерти, дают еще одно, последнее свидетельство этому.

В этом же контексте необходимо рассматривать растущий разрыв между Лениным как теоретиком и Лениным как политическим стратегом и тактиком. На протяжение всей жизни ему приходилось признавать некоторые из своих ошибок (а временами и особо подчеркивать их, преследуя определенную цель). В то же время он решительно утверждал, что речь не шла о каких-то изменениях в теории, даже когда противоположное было совершенно очевидно. Он неизменно настаивал на своей теоретической неоригинальности. Когда его припирали к стенке доводами, он отругивался или просто повторял, что принципы его подхода абсолютно истинны. Иногда он пожимал плечами и употреблял термин (или код) "диалектика", утверждая в подобных случаях, что его критикам не хватает "диалектического подхода". И наконец, обращаясь к содержанию его роли вождя, а не к ее риторике и легитимации, надо отметить, что в период 1905 - 1907 гг. Ленин научился учиться. Ленин вышел тогда за рамки блестящих дедукций, кропотливой подборки фактов для иллюстрации той или иной теории и прокурорских обвинительных заключений против критиков, которые составляли основное содержание текстов молодого Ленина. После 1905 - 1907 гг. он стал больше настроен на неожиданное. В накале внутри- и внепартийной борьбы он часто забывал упомянуть о тех моментах, когда строгая приверженность теоретическим посылкам его молодости привела к политическим ошибкам. Однако, похоже, он никогда не забывал об этих случаях и был готов к тому, что они снова могут повториться в деятельности даже тех, кто, как и он, освоил "науку об обществе". Он не считал, что это дает ему право прекратить свои теоретические изыскания выводов из марксистских текстов или даже дает ему "свободу от марксизма", но был теперь более готов отрешиться от части догм в свете опыта, а также, что особенно важно, заимствовать политические решения у людей, чьи общетеоретические взгляды он безоговорочно отвергал. Он также осознавал тот факт, что у эсеров он заимствовал больше всего, объясняя это тем, что их "мелкобуржуазные" взгляды совпадали со взглядами большинства населения России. Таким образом, подобное заимствование можно было назвать особым проявлением демократичности "а ля Ленин".

Революция 1905 - 1907 гг. была временем, когда Ленин узнал - в процессе его первой непосредственной борьбы за революционную власть - о крестьянской войне, о национализме, о массовых движениях и об извлечении внедогматических уроков из политического опыта (а также о том, как не признаваться в этом).


Версия для печати [Версия для печати]

Гостевые комментарии: [Просмотреть комментарии (1)]     [Добавить комментарий]



Copyright (c) Альманах "Восток"

Главная страница