Альманах
  Главная страница

 

Выпуск: N 12(24), декабрь 2004г

Философия практики, революция и история

Концепция Троцкого и "особенности исторического развития России"

М.Н. Покровский

И вот - вышла книжка Троцкого "1905", где студенты увидали написанным черным по белому, что в России абсолютизм существовал "наперекор общественному развитию", что он превратился у нас в "самодовлеющую организацию, стоящую над обществом"; что он возник вовсе не на основе раннего капитализма эпохи "первоначального накопления", а на "примитивной экономической основе" (которая дальше поясняется как "натуральное" хозяйство "самодовлеющего" характера), и для создания его русское государство "должно было обгонять развитие своих собственных экономических отношений".

СВОЕОБРАЗИЕ РУССКОГО ИСТОРИЧЕСКОГО ПРОЦЕССА

И ПЕРВАЯ БУКВА МАРКСИЗМА

(Нечто вроде ответа Троцкому)

В ответ на небольшую журнальную статью о "1905" годе ("Красная новь", 1922 г., книга третья, май-июнь) Троцкий поместил в "Правде" два огромных фельетона, в общей сложности раза в полтора больше статьи ("Об особенностях исторического развития России", номера от 1 и 2 июля). Уже одни размеры ответа свидетельствуют, что тут не вполне благополучно.

О самом главном обвинении читатель конечно уже догадался, ибо оно само собою подразумевается каноном полемики. И Троцкий "классицизму отдал честь": я - не марксист. Правда, немарксисткая компания выбирается для меня не какая-нибудь: в первом фельетоне я оказываюсь между Бюхнером и Струве, во втором мне дается в спутники Эд. Мейер. Правда и то, что в другом месте я обзываюсь "вульгаризатором" марксизма, а в-третьих объявляется, что в моих "общих местах" еще нет марксизма - это только "первая его буква". Струве - это как будто не первая, а последняя буква марксистской азбуки, нечто в роде ижицы, для алфавита совершенно бесполезной. К слову сказать, со струвианством в русской историографии никто не боролся более, нежели автор этих строк: все соответствующие главы "Русской истории о древнейших временах" и "Очерки истории русской культуры" представляют собою обстоятельное опровержение струвианской постановки вопроса о падении крепостного права в России - постановки, к которой, увы! довольно-таки близко то, что говорится на стр. 25-й "1905".

Но я вовсе не собираюсь прятаться ни за свои прошлые заслуги, ни за противоречия статьи Троцкого. Я предлагаю последнему развернуть I том "Капитала" на главе XXIV ("Так называемое первоначальное накопление") и благоволить прочесть следующие места ("общие" они или не общие, это уже дело вкуса):

"Средние века завещали две различные формы капитала, которые достигают зрелости в совершенно различных общественно-экономических формациях и до наступления эры капиталистического способа производства считаются капиталом вообще: ростовщический капитал и купеческий капитал".

"Открытие золотых и серебряных приисков в Америке, искоренение, порабощение и погребение заживо туземного населения в рудниках, первые шаги к завоеванию и разграблению Ост-Индии, превращение Африки в заповедное поле охоты на чернокожих,-такова была утренняя заря капиталистической эры производства. Эти идиллические процессы составляют главные моменты первоначального накопления. За ними следует торговая война европейских наций, ареной для которой служит земной шар. Война эта начинается отпадением Нидерландов от Испании, принимает гигантские размеры в английской антиякобинской войне и теперь еще продолжается в таких грабительских походах, как война с Китаем из-за опиума и т. д.

Различные моменты первоначального накопления распределяются теперь между различными странами, а именно, между Испанией, Португалией, Голландией, Францией и Англией, - и притом более или менее в известной исторической последовательности. В Англии к концу XVII в. они систематически объединяются в колониальной системе, системе государственных займов, современной налоговой системе и системе протекционизма. Эти методы в значительной мере покоятся на грубейшем насилии, как например колониальная система. Но все они пользуются государственной властью, т. е. концентрированными организационным общественным насилие м, чтобы облегчить процесс превращения феодального способа производства в капиталистический и сократить его переходные стадии. Насилие является повивальной бабкой всякого старого общества, когда оно беременно новым. Само насилие есть экономическая потенция" (стр. 775).

"В настоящее время промышленная гегемония (преобладание) влечет за собой торговую гегемонию. Напротив, в собственно мануфактурный период торговая гегемония обеспечивает промышленное преобладание. Отсюда та выдающаяся роль, которую в то время играла колониальная система. Это был тот "неведомый бог", который воссел на алтаре наряду со старыми богами Европы и в один прекрасный день одним толчком выкинул их из святилища. Колониальная система провозгласила обогащение последней и единственной целью человечества. Здесь зародилась система государственных займов и кредита".

Так вот те явления, которых Маркс касается на этих страницах "Капитала", они имели место только в "Испании, Португалии, Голландии, Франции и Англии", или же они имели место также и в России? "Колониальная система" была приложима только в странах с жарким климатом и цветнокожим населением, или ее можно мыслить и в обстановке сибирской тайги, либо севернорусского болота? Необходимо ли для этого, чтобы по степям бегали страусы, по лесам бродили носороги, или же достаточно лисицы, соболя и горностая?

Исчерпывающий ответ на это дает сам Троцкий в своем примере из его сибирских воспоминаний о Якове Андреевиче Черных. Этот сибирский купец, который "скупал у тунгузов пушнину, у попов дальних волостей - ругу и привозил с Ирбитской и Нижегородской ситец, а главное - поставлял водку", дает нам такую блестящую иллюстрацию русского "первоначального накопления", русской "колониальной системы" ранней стадии, какую только можно пожелать.

Сибирь, отставая от центральной России на столетия, превосходно консервировала, как будто нарочно для историка, московскую, (а то и домосковскую!) Русь. Когда-то еще Н. А. Рожков при помощи сибирского "чертежа" истолковал таинственный "межный дуб" Русской Правды. Черных, как нарочно, является теперь, чтобы убедить наиболее скептически настроенных, что купеческий капитал Московской Руси XVI-XVII вв. отнюдь не фантазия. "Яков Андреевич грамоте не знал, но был миллионщик (по тогдашнему весу "нулей", а не по нынешнему)". Чем он хуже Строгановых, его далеких социальных предшественников? Прав Троцкий, когда он говорит, что "этот живой кусок сибирской действительности гораздо глубже вводит нас в понимание исторических особенностей развития Россия, чем то, что говорит по этому вопросу т. Покровский". Само собою разумеется, один исторический факт гораздо убедительнее десяти рассуждений историков. Это они, исторические факты, и помогают нам вырваться из плена Милюковых и К°, как они же помогли в свое время Марксу вырваться из плена буржуазной политической экономии.

Но историки все же не бесполезны, поскольку они могут связать одни факты с другими и тем их осмыслить. Вот Троцкому его Черных не напомнил Строгановых, а мне напомнил. Троцкий видел около своего "короля крестей" "исправников и приставов" и не вспомнил слов Маркса о том, как методы первоначального накопления "пользуются государственной властью, т. е. концентрированным и организованным общественным насилием, чтобы облегчить процесс превращения феодального способа производства в капиталистический", и не заметил, что для существования десятков и сотен Черных с их способами добывания необходимо "административное, военное и финансовое могущество абсолютизма", каковое "могущество" и находит здесь полное и исчерпывающее объяснение своего классового смысла. Дальше и ходить некуда. Троцкий увидал одно: Черных неграмотный, "тунгузишки" грязные - значит все это признаки "отсталости". Отсталости сравнительно с чем? С современным Черных европейским бытом или с предшествовавшим появлению Черных бытом "тунгузишек"? Для Сибири-то концентрация капитала в миллионных размерах была шагом вперед или назад?

И напрасно Троцкий думает, что он со мною спорит, когда он победоносно заканчивает свой первый фельетон:

"А поднялся, Черных до своего торгового значения на основе сибирского (среднеленского) варварства потому, что давил Запад - "Рассея", "Москва" - и тянул Сибирь на буксире". Он плохо читал мою статью - там достаточно убедительных примеров того, как Запад XVI в., в образе голландского и английского капитала, "тащил на буксире" тогдашнюю Россию. Только ведь нужно было, чтобы было что тащить - буксир-то тянет баржу, а не пустое место. Соприкосновение с Западной Европой сильнейшим образом стимулировало, поощряло развитие нашего торгового капитализма: но если бы туземное накопление не предшествовало этому соприкосновению, Россия была бы чисто колониальной страной, наподобие даже не Индии (там свое накопление тоже было), а центральной Африки. Что развитие России, по типу, есть развитие колониальной страны, это как раз одна из моих ересей, и сейчас я приведу этому документальное доказательство, - но против чрезмерного перегибания палки в эту сторону я должен протестовать. Форменной колонией Россия все-таки не была. А между тем если бы поверить тому, что Троцкий рассказывает о "чрезвычайной примитивности и отсталости русского хозяйства", то стало бы совершенно исторической загадкой, почему же Россия в форменную колонию не превратилась? Почему этих экономически голых людей европейцы не просто взяли голыми руками, а должны были подчинять себе при помощи сложного аппарата государственного кредита (аппарата, являющегося частью "колониальной системы", см. Маркса), идя тем на риск той неприятности, которая их постигла в октябре 1917 г. и с последствиями которой они не развязались до сих пор? Тут Черных, создавая туземный аппарат "организованного общественного насилия", сыграл "национальную" роль - и недаром, в образе Минина он до сих пор стоит перед Кремлем, самодовольно указуя перстом на свое создание.

Но вопрос о "больше" и "меньше" - это все-таки уже вопрос оттенка. Признав, что давление Запада на Россию было в первую голову давлением экономическим, Троцкий сделал уже большой шаг в направлении к материалистическому объяснению русской истории, далеко уйдя вперед и от Плеханова (у которого в "Истории русской общественной мысли" этим экономическим давлением для древнейшего периода и не пахнет) и даже от того, что он сам писал в "1905". Там на стр. 20-й определенно оказано:

"В докапиталистическую эпоху влияние европейского хозяйства на русское было по необходимости ограниченным. Натуральный, следовательно, самодовлеющий характер русского народного хозяйства(!) ограждал его от влияния более высоких форм производства". А "докапиталистическая эпоха" там, для Троцкого, шла до Николая I, - стало быть, ни при Грозном, ни даже при Петре ни о каком экономическом влиянии Запада на Россию не могло быть речи. Дабы избежать лишнего спора, сейчас же оговорюсь: я этих слов Троцкого не процитировал в первой своей статье именно потому, что считаю их обмолвкой. Но автор столь жестоких для меня фельетонов теперь так даже и не обмолвится - вся его концепция совершенно иная.

В наиболее сгущенном виде мы находим эту концепцию во втором фельетоне.

"Русский капитализм не развивался от ремесла через мануфактуру к фабрике, потому что европейский капитал сперва в форме торгового, а затем в форме финансового и промышленного навалился на нас в тот период, когда русское ремесло еще не отделилось в массе своей от земледелия. Отсюда - появление у нас новейшей капиталистической промышленности в окружении хозяйственной первобытности: бельгийский или американский завод, а вокруг - поселки, соломенные и деревянные деревни, ежегодно выгорающие и пр. Самые примитивные начала - и последние европейские концы. Отсюда - огромная роль западноевропейского капитала в русском хозяйстве. Отсюда - политическая слабость русской буржуазии. Отсюда - легкость, с какой мы оправились с русской буржуазией".

Вот строки, под которыми я подписываюсь обеими руками. И подписываюсь по той простой причине, что сам я года полтора тому назад написал почти такие же строки, но правда, сделав из них вывод, с которым не знаю, согласится ли Троцкий.

"В самом деле, Россия представляет собой исключительно ценный в методологическом отношении пример быстрого роста капиталистического общества на чрезвычайно примитивной социально-экономической основе. Предрассудок о медленности исторического развития России основан на одностороннем наблюдении над докапиталистическим периодом этого развития. Это совершенно верно, что под влиянием географических главным образом условий рост прибавочного продукта и в связи с этим рост первоначального накопления шел в России с большой медленностью. Но, однажды образовавшись, русский капитализм, опираясь на все достигнутые к этому времени западным капитализмом технические и организационные успехи, шел в семимильных сапогах, с изумительной быстротой творя новые формы экономической жизни и создавая новые идеологии, пока, к началу XX в., Россия не "догнала" Европы в этом отношении окончательно".

"В политической области четкость основных линий процесса стушевывается отчасти сосуществованием, в пределах одной территории и вперемежку, двух стадий капиталистического развития - торговой и промышленной... В чисто культурной области та же четкость основных линий нарушается другим сосуществованием - той первобытной основы русского капитализма, о которой говорилось вначале, и развитых форм этого последнего. Курная изба крестьянина стоит рядом непосредственно с великолепным образчиком европейской архитектуры в лице помещичьей усадьбы. Грубейшие приемы ремесленной работы, могущие найти себе аналогию только в центральной Африке или Новой Гвинее - рядом с фабрикой, все станки которой приводятся в движение электричеством. Это существование "примитивов" и "последних слов науки и техники" сильно способствовало укреплению предрассудка об "отсталости" и "медленности развития" России сравнительно с западными странами. Дело преподавателя, - пользуясь примерами из жизни колониальных стран, показать учащимся, что это, наоборот, один из признаков катастрофически быстрого развития капиталистической России, не знавшей тех постепенных переходов, которые характерны для старых культурных стран Запада, Англии или Франции например".

Последняя фраза может изумить читателя своим обращением, - спешу разъяснить, что цитаты взяты из объяснительной записки к "Примерным программам по истории для школ II ступени". В неожиданных местах приходится высказывать иногда свои теоретические взгляды... Содержанием же своим эта фраза подводит нас к центральному вопросу всей дискуссии: как была возможна в России пролетарская революция.

Но вопрос этот настолько большой и важный, что дебатировать его на кончике газетного фельетона никак не приходится. Тут мы имеем действительно "общее место" марксизма в применении к русской истории, но наша историческая литература так отравлена антимарксистской кадетчиной, что долбить этим общим местом придется еще долго, как в свое время Чернышевскому приходилось долбить свое бе-а-ба. Это конечно "первые буквы" марксизма, что же однако вы поделаете, если широкая публика даже и их пока не усвоила?

«Красная новь», 1922 г.

Материал подготовил Михаил Антонов

Покровский Михаил Николаевич

ПРАВДА ЛИ, ЧТО В РОССИИ с

"СУЩЕСТВОВАЛ НАПЕРЕКОР ОБЩЕСТВЕННОМУ РАЗВИТИЮ"?

Как всякая схема, ясная и отчетливая, схема Троцкого легко запоминается и усваивается. И это очень жаль. Ибо схема эта, во-первых, не наша, а во-вторых, объективно неверна. Постараемся доказать то и другое.

"Русское государство, возникшее на примитивной экономической основе, столкнулось на своем пути с государственными организациями, которые сложились на более высоком экономическом базисе. Здесь открывались две возможности: русское государство должно было либо пасть в борьбе с ними, как пала Золотая Орда в борьбе с московским царством, либо оно должно было обгонять развитие своих собственных экономических отношений, поглощая под давлением извне несоразмерно большую часть жизненных соков нации..." "...Чтобы удержаться против лучше вооруженных врагов, русское государство было вынуждено заводить у себя промышленность и технику, нанимать военных специалистов, государственных фальшивомонетчиков и пороховщиков, доставать учебники по фортификации, вводить навигационные школы, фабрики, тайных и действительных тайных советников..." "В результате этого давления Западной Европы самодержавное государство поглощало непропорционально большую долю прибавочного продукта, т. е. жило за счет формировавшихся привилегированных классов и тем задерживало их и без того медленное развитие..." "В своем стремлении к созданию централизованного государственного аппарата царизму приходилось не столько тягаться с притязаниями привилегированных сословий, сколько бороться с дикостью, бедностью и разобщенностью страны, отдельные части которой жили вполне самостоятельной экономической жизнью. Не равновесие экономически господствующих классов, как на Западе, а их социальная слабость и политическое ничтожество создали из бюрократического самодержавия самодовлеющую организацию..." "Чем централизованнее государство и чем независимее от господствующих классов, тем скорее оно превращается в самодовлеющую организацию, стоящую над обществом..."

Что это такое, как не теория внеклассового государства, которую развивал Милюков без помощи марксистской терминологии и Струве с помощью последней? Пусть Троцкий отмежевывается от Милюкова (характерно, что он почувствовал эту потребность!): все же, стоя на своей позиции, он не может сказать о кадетском историке больше, чем что схема того есть "страшное преувеличение". Преувеличение чего? Ошибки или правильного в основе понимания русского исторического процесса? Ясно, что последнего...

В самом деле, какой же класс или классы представляло в русской истории самодержавие? Не "привилегированные" - это ясно из приведенных цитат: самодержавие стояло над ними. Тогда, может быть, не привилегированные? Но этот вопрос - чисто риторический: не может же Троцкий стоять на точке зрения "социальной монархии". Значит никаких классов самодержавие не представляло, оно стояло над классами, что впрочем и сказано всеми словами ("самодовлеющая организация, стоящая над обществом").

Понятно зачем кадетским историкам нужно было поддерживать иллюзию внеклассового русского самодержавия. Внеклассовая верхушка русского государства предполагала и возможность неклассовой перестройки этой верхушки. Самодержавие должно было быть заменено конституционной монархией: но причем тут классы? Причем пролетариат и крестьянство? От них можно отделаться уступками в "социальной" области (8-часовой рабочий день "по возможности", наделение крестьян землею за выкуп). А политическая власть должна остаться "внеклассовой", т. е. буржуазной.

Повторяем, с кадетской политикой все это великолепно вяжется. Но как это связать с нашими призывами к пролетариату - бороться с буржуазией за власть? Как это отнимать у буржуазии то, чего она сама не имела? Зачем вообще осложнять борьбу с "внеклассовым" самодержавием классовыми мотивами? Надо бороться с бюрократией, с армией, с полицией, а за что припутывать тут буржуазию? Ведь самодержавие жило и на ее счет ("жило за счет формировавшихся привилегированных классов и тем задерживало их развитие"). Это самое говорили кадеты против большевиков: осложняют борьбу, направляют энергию не по надлежащему руслу, тратят ее зря, словом, косвенно, по неразумию, помогают абсолютизму. Это самое и говорили кадеты, вполне последовательно применяя к текущей политике свою историческую теорию внеклассового самодержавия.

Нет, это не наша теория. В прошлом она уже имеет за собою одно имя - Плеханова, который попал на ту же дорогу (и затем пошел гораздо дальше): сначала, в 1905-1907 гг., стал применять кадетскую теорию на практике, а потом, в 1913-1914 гг., истолковал при ее помощи русскую историю (для читавших введение к "Истории русской общественной мысли" вводные главы книги Троцкого уже прозвучали конечно очень знакомо). С этой теорией необходимо бороться самым решительным образом, не менее энергично, нежели мы боремся теперь с религиозными предрассудками. Я даже скажу больше: не так важно доказать, что Иисус Христос исторически не существовал, как то, что в России никогда не существовало внеклассового государства.

По отношению к новейшему времени дело впрочем обстоит и сейчас гораздо благополучней, чем может показаться читателю "1905". Оспаривать классовый характер буржуазных реформ Александра II, антибуржуазный, т. е. тоже классовый характер контрреформ Александра III, классовое значение закона 9 ноября 1906 г. или цензовой системы выборов в Государственную думу не решился бы теперь и ни один из кадетских историков. Во всяком случае крупнейший народнический авторитет в области русской истории, покойный В. И. Семевский, до конца жизни негодовавший на попытки дать классовую характеристику декабристов, охотно соглашался, что главы о крестьянской реформе в "Истории России XIX в." (гранатовское издание) есть "лучший сжатый очерк" по этому вопросу, какой существует в русской литературе: а эти главы выдержаны с самой определенной классовой точки зрения. Теперь даже и Милюков, в последнем фазисе своей эволюции, соглашается признать стержнем всего революционного движения в России борьбу крестьян за землю: т. е. чисто классовый момент (см. введение ко 2-му изданию его "Истории русской революции"). А классовому напору снизу соответствовал, само собою разумеется, и классовый же отпор сверху: если суть революции была в стремлении крестьян захватить помещичью землю, то суть реакции очевидно выражалась в стремлении защитить помещичью собственность. И орган этой реакции, самодержавие, было, стало быть, классовым дворянским правительством.

Но если с временами новейшими дело обстоит благополучно, не так просто стоит вопрос о возникновении русского самодержавия. Этот вопрос, о возникновении русского абсолютизма, и оказался тем крючком, на который буржуазные историки поймали двух чрезвычайно крупных марксистских рыб. Поймали потому так легко, что марксисты тут, в этом вопросе, были перед ними совершенно беззащитны: ибо существующие буржуазные книжки для материалистического объяснения факта, разумеется, ничего не дают. И не дают даже не потому, что сознательно хотят втереть очки, замазать истину, а просто потому, что сами смотрят совсем в другую сторону; не питая ни малейшего сомнения насчет догмата внеклассового государства, буржуазные историки и не ищут, конечно, экономической базы самодержавия. Им нужно объяснение политическое; его они находят, вполне удовлетворительное, с их точки зрения, в интересах военной обороны от внешнего врага. Почему Русь сплотилась около Москвы? Нужно было защищаться от татар. Ясно и просто.

К чести исторического вкуса Троцкого, его это банальное объяснение не удовлетворило. "Борьба с крымскими и ногайскими татарами вызывала большое напряжение сил. Но, разумеется, не большее, чем вековая борьба Франции с Англией. Не татары вынудили Русь ввести огнестрельное оружие и создать постоянные стрелецкие полки; не татары заставили впоследствии создать рейтарскую конницу и солдатскую пехоту". Казалось, тут-то бы и сказать: не военные, т. е. не политические интересы лежали в основе, а экономические; московское самодержавие отвечало чьим-то классовым интересам. Но так как ни одного факта, ведущего в этом направлении, у Троцкого в 1909 г. не было (у Плеханова в 1913 г. уже были - но на том так крепко сидели тогда кадетские шоры, что он их не пожелал видеть), то он был перед Милюковым - его несомненным источником в данном вопросе - совершенно беспомощен. Он попробовал только среди фактов, какие он мог найти в кадетской историографии, найти более приличные с точки зрения марксиста. И попытался несколько уточнить "военную" гипотезу: не примитивные потребности борьбы с татарскими грабежами, а борьба с западными странами выковала военную диктатуру московского царя. "Тут было давление Литвы, Польши и Швеции".

Но где тонко, там и рвется. Объяснение "от татар" было конечно очень плоское и банальное - зато окончательное. Ибо татары приходили Русь грабить - и только; тут был действительно вопрос самосохранения: буржуазным историкам оставалось только раздуть до беспредельности этот, сам по себе несомненный, только вовсе не очень значительный факт. А вот из-за чего же с "Литвой, Польшей и Швецией" началась драка? Это же ведь не просто степные разбойники? У них-то были какие-то экономические побуждения нападать на Русь (допустим на минуту, что нападали действительно они: сейчас мы увидим, что было наоборот)? Какие же? Стремление заполучить в свои руки ценное русское сырье-каменный уголь, нефть, железную руду? Но позвольте, ведь это было за двести лет до изобретения машин, и о пользе каменного угля и нефти тогда никто и не думал; равномерно никто не подозревал, что в пределах России имеется хорошая железная руда - она была открыта на Урале гораздо позже. Чего же им было нужно?

Заставим по возможности говорить современников. Вот один из врагов московской России XVI в. - Польша. Польский король Сигизмунд объясняет английской королеве Елизавете, почему Польша должна была заблокировать Нарву (дело происходит в разгаре Ливонской войны между московским царством и польско-литовским в 1568 г.): "...Как мы писали прежде, так пишем и теперь к вашему величеству, что мы знаем и достоверно убеждены, что враг всякой свободы под небесами, московит, ежедневно усиливается по мере большого подвоза к Нарве разных предметов, так как оттуда доставляются ему не только товары, но и оружие, доселе ему неизвестное, и мастера, и художники: благодаря этому он укрепляется для победы над всеми прочими государями. Этому нельзя положить предела, пока будут совершаться эти плавания в Нарву".

Из-за чего же шла война между Польшей и Россией? Из-за морского порта, из-за Нарвы. Вообще говоря, из-за торговых путей. Король Сигизмунд пытался уверить Елизавету, что если открыть этот торговый путь москвитянам, оттого будет непоправимый вред "всему христианству" (тогда, какую бы пакость дипломаты ни замышляли, они всегда ссылались на интересы "всего христианства": совершенно так, как теперь говорят об "интересах человечества и цивилизации"). Царь Иван смотрел, конечно, на дело с противоположной точки зрения (и Елизавета была на его стороне). Почему же он затеял драку за торговые пути?

Дадим слово другому современнику. Лет за пятьдесят до Ливонской войны был в России послом от германского императора барон Герберштейн. Он очень заинтересовался этой страной, тогда столь же новой для западных европейцев, как в XIX в. Китай или Япония, и оставил весьма добросовестное описание всего, что видел. Так как дело происходило около 1530 г., казалось бы, Герберштейн должен был найти у москвитян такое "натуральное" хозяйство, что хоть орангутангам впору: ведь Милюков уверял своих читателей, что еще в конце XVIII в. русский помещичий дом представлял собою вполне самодовлеющее хозяйственное целое. Но за триста почти лет до этого немецкий барон имел случай испытать на собственной шкуре всю несостоятельность кадетской историографии. "Ростовщичество,-жалуется он, - чрезвычайно распространено; и хотя они (московиты) и называют его большим грехом, тем не менее никто от этого греха не воздерживается. Размеров оно достигает невыносимых: нередко один с пяти, т. е. 20%. Не столь жестоки, кажется, церкви: они, как говорят, берут и десять со ста".

Не только налицо развитой денежный оборот, но уже успели выказаться явные преимущества крупного капитала: "церкви" - т. е. собственно монастыри, - оперирующие более крупными суммами, берут вдвое меньше мелких ростовщиков. Совершенно как у нас в конце XIX в.: помещик в банке получал деньги под залог имения из 6-7%, а крестьянин кредитовался у мелкого сельского кулака из 40%.

Но позвольте, скажет читатель: ростовщичество ведь это еще не бог весть что в смысле развития товарного хозяйства. Ведь вот они все же рост грехом считали, значит, нормой-то было именно натуральное хозяйство. Приведем еще выдержку из того же источника, немного выше:

"Просил я одного боярина (consiliarium Principis) помочь мне в покупке мехов, чтобы меня не обманули: он сейчас же обещал мне свое содействие, а потом стал тянуть дело. Хотел мне навязать свои собственные меха; а в то же время к нему стали сбегаться торговцы, обещая премию(!), ежели сбудет мне их товары по хорошей цене".

Итак, дело шло вовсе не о мелком деревенском ростовщичестве, на котором впрочем и не смог бы вырасти крупный капитал монастырей; был рынок, были крупные торговые обороты, и в них принимали участие виднейшие люди страны, члены Боярской думы.

Широта этих торговых оборотов,- т, е. широта в пространственном смысле - по суммам тогдашний рынок был конечно в сотни раз уже даже теперешнего, послевоенного - нас, сбитых с толку нашей железнодорожной сетью и созданной ею новой экономической географией, способна привести прямо в остолбенение. Кто бы подумал, что Дмитров (Московской губ.) и Вязьма могли быть центрами международного обмена? А между тем послушайте Герберштейна. "Дмитров город с кремлем, от Москвы немного к северо-западу отстоит на 12 миль (Г. везде считает немецкие мили по 7 верст). Через него протекает река Яхрома, впадающая в Сестру, а Сестра в Дубну, впадающую в Волгу. Благодаря такому удобному расположению рек, там много торговцев, которые привозят товары с Каспийского моря по Волге и распространяют их, без большого труда, в разные стороны, вплоть до Москвы". "Под городом Вязьмой река того же имени недалеко оттуда, в двух, кажется, верстах, впадает в Днепр: оттуда груженые товарами суда опускаются в Днепр и потом снова поднимаются по Днепру до Вязьмы". Таким путем шли в Литву товары из Москвы и с ярмарки в Холопьем городке (на устье Мологи). Герберштейн сам ехал этой дорогой из Орши через Смоленск, причем багаж посольства шел на судах до Вязьмы.

При таком расположении торговых путей немудрено, что деревянная посуда, которую выделывали калужские кустари, шла за границу, в ту же Литву. Что же касается социального удельного веса московских людей XVI в., заинтересованных в коммерции, то вот какой анекдот, лет 40 спустя, случился с англичанами, тогда уже открывшими путь в Россию через Белое море. "Перед приездом Бауса (посла Елизаветы) в Москву голландская компания хлопотала об уничтожении торговых льгот, данных англичанам московским правительством, и приобрела себе в Москве друзей - Никиту Романова (N.B. Родоначальника романовской династии. - М. П.), Богдана Бельского и Андрея Щелкалова, ибо, кроме ежедневных подарков этим советникам царским, голландцы заняли у них столько денег по 25 процентов, что платили одному из них ежегодно по 5.000 рублей; английские же купцы не имели в это время при дворе ни одного доброжелателя".

Итак, акционерами голландской компании, торговавшей в России при Иване Грозном, были царский шурин, очередной царский фаворит и министр иностранных дел. Компания - хоть бы любому теперешнему "культурному" государству! Но англичане скоро нашлись, и немного лет спустя акционерами их компании были Борис Годунов - фактический царь - и Федор Иванович - царь номинальный; после этого конкуренции голландцев они могли, пока что, не опасаться.

Когда мы, среди всего этого, узнаем от авторитетнейшего тогдашнего церковного проповедника, что его современники пренебрегали земледелием и думали только о торговле, когда мы слышим, что другое, еще более знаменитое духовное лицо, протопоп Сильвестр, царский духовник, своего рода Распутин - только менее декадентского пошиба, чем наш современник, - правильно организовал коммерческое образование, и многие его воспитанники "торговали в различных странах всякими товарами", нас это уже совершенно не удивляет. Нам остается только привести пару примеров, показывающих, как близка была к коммерческому миру сама государственная власть - и как тонко разбирались носители этой власти в делах этого мира.

В 1572 г. Грозный принимал в Александровской слободе посла Елизаветы Дженкинсона. Жалуясь на предшественника последнего Рандольфа, царь говорил: "Все его речи были о купеческих делах, а о наших делах он ничего не говорил. Мы знаем, что нужно выслушивать речи о купеческих делах, так как они опора нашей Государственной казны; но сперва нужно установить дела государей, а потом уже купцов".

Грозному в этот момент крайне важен был политический союз Англии, а Елизавета упорно держалась на линии "торговых сношений". Ему нужно было де-юре, а она ему предлагала де-факто. Но огромное значение этого "де-факто" Грозный великолепно понимал, как видно уже и из только что цитированных его слов и еще больше из того, что он же говорил четыре года спустя следующему английскому агенту, Даниилу Сильвестру. "Мы хорошо помним, сколь полезны для Англии товары наших стран; в особенности же дозволение нами, чтобы англичане строили дома для делания канатов (что воспрещено всем другим народам), не только прибыльно для купцов, но и весьма выгодно для всего английского государства. Если мы не встретим в будущем в нашей сестре более готовности, чем ныне, то все это, а также и все остальные льготы будут у них отняты, и мы эту торговлю передадим венецианцам и германцам, от которых они (англичане) получают большую часть тех товаров, которые нам доставляют".

Если царские приближенные были акционерами, то сам царь годился в директора акционерной компании. И когда этот хитрый московский кулак, достойный потомок Ивана Калиты, схватился за первый попавшийся предлог, чтобы напасть на развалившийся ливонский орден и захватить себе порт, а то и порты на Балтийском море, то это нас уже может удивить всего менее. Царь торговой страны - а такой было московское государство XVI в. - не мог поступать иначе.

А для того, чтобы биться за торговые пути, нужно было и стрелецкое войско, и позже солдатские и рейтарские полки, в этом Троцкий вполне прав. Неправ он в том, что выводит всё это из медленного экономического развития и отсталости Московского государства. Дело не в отсталости, а в том, что это была новая страна, захваченная развитием торгового капитализма, и что ей приходилось отбивать себе место на солнышке у более старых, прочно укоренившихся конкурентов. Для этого русскому торговому капиталу пришлось сковать страну железной дисциплиной и выработать настоящую диктатуру. Воплощением этой диктатуры торгового капитала и было московское самодержавие.

Материал подготовил Михаил Антонов

ТРОЦКИЗМ И "ОСОБЕННОСТИ ИСТОРИЧЕСКОГО РАЗВИТИЯ РОССИИ"

Года три тому назад студенчество наших коммунистических университетов было в большом волнении. Оно привыкло читать в марксистских руководствах по русской истории, что социально-политическое развитие России шло таким же путем, как и развитие стран Западной Европы;

что русское самодержавие было таким же исполнительным комитетом крупных земельных собственников и крупного купеческого капитала, как и западноевропейский абсолютизм XVI-XVIII вв.; что судьбы этого самодержавия определялись в конечном счете развитием русского капитализма-и, стало быть, зависели от "общественного развития России".

И вот вышла книжка Троцкого "1905", где студенты увидали написанным черным по белому, что в России абсолютизм существовал "наперекор общественному развитию", что он превратился у нас в "самодовлеющую организацию, стоящую над обществом"; что он возник вовсе не на основе раннего капитализма эпохи "первоначального накопления", а на "примитивной экономической основе" (которая дальше поясняется как "натуральное" хозяйство "самодовлеющего" характера), и для создания его русское государство "должно было обгонять развитие своих собственных экономических отношений". Словом, все было совсем наоборот тому, что рассказывали русские историки-марксисты. А на естественно возникавший у коммунистических студентов вопрос, на чем же выросло самодержавие, если оно не зависело от общественного развития и обгоняло экономические отношения, на первой же странице можно было

прочесть ответ: "При слабом, сравнительно, развитии международной торговли решающую роль играли междугосударственные военные отношения. Социальное влияние Европы в первую очередь сказывалось через посредство военной техники". Не капитализм толкал вперед развитие русского государства, а, наоборот, русский абсолютизм "ревностно насаждал капитализм"! для своих военно-политических целей. "Чтобы удержаться против лучше вооруженных врагов, русское государство было вынуждено заводить у себя (!) промышленность и технику".

Словом, первая и основная особенность исторического развития России состояла в том, что всюду в мире экономика командовала над политикой, а у нас наоборот.

Согласитесь, что коммунистическим студентам было чему удивиться.

Естественно, что они не без гнева (авторитет Троцкого в 1922 г. был еще велик) обратились к .своим профессорам истории. "Что же вы нам рассказываете? Почитайте, что пишет Троцкий: дело совсем не так было!".

Приходилось объяснять и объясняться. Первое, что могло притти в голову, это, что Троцкий, стоя во главе военного дела Советской России в течение ряда лет, невольно переоценил свою "специальность", и военная техника у него оказалась (по крайней мере для России) главной пружиной истории. Но если у кого и были такие мысли, они были рассеяны очень скоро ответом Троцкого на первую же критическую статью по поводу "1905". Оказалось, что "вступительная глава об особенностях исторического развития России появилась впервые на русском языке в моей (Троцкого) книге "Наша революция", вышедшей в 1907 г. в Петербурге (см. стр. 244). Подготовительные работы для этой главы делались мною в течение 1905 г. и затем в течение 1906 г. (в тюрьме). Вызвана она была непосредственно стремлением исторически обосновать и теоретически оправдать лозунг завоевания власти пролетариатом, противопоставленный как лозунгу буржуазно-демократической рес-пубтики, так и лозунгу демократического правительства пролетариата и крестьянства".

Отсюда читатель, таким образом, узнавал, что теория русского исторического процесса у Троцкого отнюдь не случайна, но была им выработана, как одно из орудий в его борьбе с ленинизмом ("лозунг демократического правительства пролетариата и крестьянства"). Теории этой придавалось столь важное значение, что без нее "нельзя и сейчас

понять Октябрьскую революцию, тем более нельзя было предвидеть ее в ее внутренней социальной механике (почти два десятилетия тому назад".

Итак историческая теория Троцкого есть-это его собственное заявление-одна из основных частей троцкизма, Товарищи догадываются теперь, что заставляет вспоминать академический как будто спор, ведшийся на страницах "Красной нови" и "Правды" почти три года тому назад.

В ответ своему критику Троцкий подробнее развил и обосновал свою теорию-удобнее 'поэтому излагать ее теперь по этой его статье, под заглавием "Об особенностях исторического развития России", перепечатывающейся в виде особого приложения при всех изданиях "1905", начиная со 2-го.

Если очистить этот ответ от запальчивых выпадов по адресу противника и различных полемических отступлений, суть дела сведется, приблизительно, к следующему:

В основе общественного развития Западной Европы, в эпоху перехода от феодализма к капитализму, стоял город.

"Цеховое ремесло составляло фундамент средневековой городской культуры, которая излучалась и на деревню. Средневековая наука, схоластика, религиозная реформация выросли из ремесленно-цеховой почвы. У нас этого не было. Конечно зачатки, симптомы, признаки можно найти и у нас, но ведь на Западе это было не признаками, а могущественной хозяйственно-культурной формацией с ремесленно-цеховым фундаментом. На этом стоял средневековой европейский город, на этом он рос и вступал в борьбу с церковью и феодалами и протянул против феодалов руку монархии. Этот же город создал технические предпосылки для постоянных армий в виде огнестрельного оружия".

Было ли у нас что-нибудь подобное? "Западноевропейский город был ремесленно-цеховым и торговогильдейским. Наши же города были в первую голову административно-военными, следовательно потребляющими, а не производящими центрами. Ремесленно-цеховой быт Запада сложился на относительно высоком уровне хозяйственного развития, когда все основные процессы обрабатывающей промышленности отделились от земледелия, превратились в самостоя

тельные ремесла, создали свои организации, свое средоточие-город, свой, на первых порах ограниченный (областной, районный), но устойчивый рынок. В основе средневекового европейского города стежала таким образом относительно высокая диференциация хозяйства, породившая правильные взаимоотношения между центром-городом и его сельскохозяйственной периферией. Наша же хозяйственная отсталость находила свое выражение прежде всего в том, что ремесло, не отделяясь от земледелия, сохраняло форму кустарничества. Тут мы ближе к Индии, чем к Европе, как и средневековые наши города ближе к азиатским, чем к европейским, как и самодержавие наше, стоя между европейским абсолютизмом и азиатской деспотией, многими чертами приближалось к последней".

Не будем останавливаться на параллели Европы и Индии. Я Индии специально не изучал, а изучавшие ее люди рисуют ее несколько иначе, чем представляется она Троцкому. "Индия-страна ремесленного производства", пишет один из них. "Ремесленные изделия Индии некогда пользовались широкой славой и в больших количествах вывозились в Европу, особенно ценились индийские ткани и ювелирные и металлические изделия. Еще в конце XVIII в. Индия по сравнению с Европой являлась промышленной страной, вывозила изделия, а ввозила сырье (главным образом металлы). Но развитие дешевого машинного производства в Англии в короткое время совершенно и бесповоротно убило артистическое ремесло Индии".

Иностранцы, посещавшие Московскую Россию в XVII в., тоже выносили иное представление о русском городе и его населении, нежели то, какое нашел у буржуазных историков Троцкий. Эти иностранцы насчитывали в Москве до 40 000 лавок, правда, очень мелких, чисто ремесленного типа, но это-то и доказывает большую развитость московского ремесла. По описанию Таннера, бывшего в Москве в 1689 г., Москва рисуется городом, сплошь заселенным ремесленниками. Их было очень много в Белгороде-центральной части города, обнесенной белой каменной стеной (отсюда и название), где каждый вывешивал на окне вещь, указывавшую на его ремесло: сапожник вывешивал сапог, портной лоскутки разных материй и т. п. Белгород был впятеро больше Кремля и Китай-города. Но это была, так сказать, ремеслен-

ная аристократия: мелкие ремесленники жили в "Скородо-ме"- предместье Москвы,-окруженном деревянной оградой. Тут же были базары, на которых можно было купить что угодно,-до готового платья и готовых домов включительно. Но особенно славились московские ювелирные изделия и кожаные вещи; по этому поводу мы находим у различных путешественников XVII в. самые разнообразные комплименты, и например знаменитый Олеарий, бывший в Москве в 1634-1636 гг., снисходительно соглашается, что московские ювелиры работают не хуже немецких,-что он объясняет "обезьяньими" способностями москвитян. Объяснение, которое не устраняет факта. Кстати сказать, ювелиры ("серебрян-ники") были организованы в Москве цеховым образом и работали под надзором своих "старост". Другим московским цехом были иконописцы; у них существовала даже "образцовая работа" (chef d'oeuvre).

И московский город как исключительно потребительский центр тоже выдуман русскими буржуазными историками- это им было нужно для подкрепления их концепции, как увидим дальше. На самом деле Новгород и Псков уже в XIV-XV вв., Москва, Вологда, Нижний Новгород в XVI и XVII вв. были крупными торговыми центрами. Кишевшая в этих центрах буржуазия имела и политическое значение и сыграла роль как раз в деле борьбы с феодалами. Начиная свой террор против боярства, Иван Грозный обратился с воззванием к московским "гостям" (крупные оптовые торговцы), купцам (лавочники) и "всему православному христианству города Москвы", т. е. к тем самым московским ремесленникам, о которых сейчас говорилось. В начале следующего XVII столетия эти купцы и ремесленники-"сапожники и пирожники", как презрительно отзывается один иностранец,-возвели на престол Василия Шуйского. Мелкими торговцами и ремесленниками были и те стрельцы, с восстанием которых боролся Петр I.

Словом, в этом резком противопоставлении русского и западноевропейского города у Троцкого чрезвычайное преувеличение и "упрощенство". Конечно Москва XVI-XVII вв. не была похожа на Флоренцию или Антверпен (хотя и была "немного больше Лондона", по словам английского путешественника XVI в. Флетчера),-но тип старорусского города был тот же, что и средневекового города Западной Европы. Этот тип у нас не достиг такого пышного расцвета, как на Западе. Почему? Потому что торговый капитал, сложившийся в России позднее, чем на Западе, но развившийся

быстрее, задушил наше городское ремесло еще б пеленках, превратив его в систему домашнего производства, начиная уже с XVII в.

Но откуда мог у нас взяться торговый капитализм, когда у нас не было города? Перед этим вопросом не мог не остановиться и Троцкий. И объяснение, которое он дает, столь замечательно, что на нем стоит остановиться на минуту. Троцкий не только развитие русского абсолютизма, но и появление русского капитализма выводит из тех же "примитивности" и "отсталости". Большой, по крайней мере, в пространственном отношении, размах русской торговли в XVI столетии... "объясняется именно чрезвычайной примитивностью и отсталостью русского хозяйства... При безграничности наших пространств и редкости населения (кажись, тоже достаточно объективный признак отсталости?) обмен продуктами предполагал посредническую роль торгового капитала самого широкого размаха".

По этой теории центрами мирового торгового капитализма должны были бы стать Исландия, где на 40 000 англ. квадр. миль пространства имеется менее 100 тысяч душ населения (2,4 человека на квадратную милю),-а еще лучше Гренландия, где на 47 тыс. квадр. миль населения всего 14 000 душ. Вполне естественно, что теория роста капитализма "на пустом месте" не удовлетворяет самого Троцкого, и он спешит перейти к влиянию западного капитала, который "толкал вперед торговый оборот у нас". А так как случаев такого "толкания" для древнейшего периода Троцкий привести не может (случаи были,-но характерно, что они шли в убывающей прогрессии: в XVI в. заграничный капитал был у нас более влиятелен, чем в XVII в.), то в конце концов остается "вернуться в исходное положение", воззвав к всемогущему, выросшему тоже на пустом месте, абсолютизму. Это ему было суждено стать "историческим орудием в деле капитализирования экономических отношений России". И это уже он, а не возникший из ничего торговый капитал, должен был "бороться с дикостью, бедностью и разобщенностью страны, отдельные части которой жили вполне самостоятельной экономической жизнью". Словом, "даже на примере бессистемной и варварской

Деятельности русского самодержавия" можно убедиться, "какую огромную роль может играть государственная власть в чисто хозяйственной области, когда она в общем работает в направлении исторического развития". "...Самодержавие с помощью европейской техники и европейского капитала превратилось в крупнейшего капиталистического предпринимателя, в банкира и монопольного владельца железных дорог и винных лавок".

Не будем останавливаться на "упрощениях" и в этой характеристике. Предпринимательство государства в дореволюционную эпоху сводилось к нескольким казенным заводам, которые не давали барыша, т. е. не были капиталистическими предприятиями. Никакой железнодорожной государственной монополии до революции не было-почти треть железных дорог (20 тыс. верст из 64 тысяч всей сети) была в частных руках; от винной монополии царизм отказался сам за три года до своего падения-отказался в угоду туземной буржуазии, которую нужно было вознаградить за временное закрытие границ и удорожание средств производства расширением внутреннего рынка, что конечно о могуществе абсолютизма по отношению к частному капиталу не свидетельствует.

Не будем останавливаться на всем этом-возьмем схему, как она есть. Не найдя в русской истории города индустриального, ремесленного и цехового, который представляется Троцкому необходимой ступенькой к "естественному развитию капитализма",-он должен был обратиться к "сверх-естественному" способу развития этого последнего, через абсолютизм.

Тут характерны 2 момента:

1) роль города во всей системе; все идет из этого центра; если города нет или он слаб, получается пустота, которую во что бы то ни стало необходимо заполнить;

2) для заполнения найденной пустоты служит. г о с у-д а р с т в о, причем учение о всемогущем государстве, творце капитализма, принимается с чрезвычайной легкостью.

Оба момента характерны потому, что они вскрывают перед нами социальную основу всей системы. Не социальную основу русского исторического процесса, но социальную основу исторической теории троцкизма.

Действительно ли западноевропейский капитализм шел из города? Пусть читатель не беспокоится-я не собираюсь производить длинных исторических изысканий. Я хочу напомнить только, как смотрели на это Маркс и марксисты.

"Пролог переворота, создавшего основу для капиталистического способа производства, разыгрался в последнюю треть XV и первые десятилетия XVI столетия. Масса поставленных вне общества пролетариев была выброшена на рабочий рынок, благодаря уничтожению феодальных дружин, которые, по справедливому замечанию сэра Джемса Стюарта, "везде бесполезно переполняли дома и дворы". Правда, королевская власть, будучи сама продуктом буржуазного развития, в своем стремлении к абсолютизму насильственно ускоряла разложение этих дружин, однако она отнюдь не была его единственной причиной. Сами крупные ф е о-д ал ы, стоявшие в самом резком антагонизме к королевской власти и парламенту, создавали несомненно более многочисленный пролетариат, узурпировав (присвоив вопреки праву) общинные земли и согнав крестьян с занимаемых ими участков, на которые крестьяне имели такое же феодальное право собственности, как и сами феодалы".

Где тут город, ремесленники, цехи? Их нет. Есть король- "создание буржуазии"-и феодалы. Но здесь еще роль последних чисто отрицательная-они только расчищают почву под капитализм.

Послушаем еще одного автора, который в э т о м своем произведении был еще марксистом. Он говорит о положительной роли крупного землевладения в деле развития капитализма. "Величайшей дееспособностью" "в начале 'капиталистического развития" обладает по этому автору крупное землевладение. "Последнее непосредственно заинтересовано в промышленном развитии. Оно должно продавать свои продукты,-и капитализм создает для него большой внутренний рынок и открывает возможность развития таких сельскохозяйственных отраслей промышленности, как винокурение, пивоварение, фабрикация крахмала и сахара и т. д. Такая заинтересованность крупного землевладения имеет крупное значение для развития капитализма: обеспечивает последнему на ранней стадии его развития поддержку крупного землевладения, а вместе с тем и государственной власти. Политика меркантилизма и выдвигалась всегда поместьем, продуктом капиталистического хозяйства",

Остается прибавить, что в истории меркантилизма, т. е. политики торгового капитала, русское развитие необычайно точно следовало этой схеме. От крупных землевладельцев XVI в., бывших пайщиками английской компании, с Борисом Годуновым-правителем государства, фактическим царем при Федоре Ивановиче, через Строгановых, богатейших вотчинников, владевших соляными варницами и торговавших пушниной в XVII в., и "птенцов Петра", в роде Меньшикова, владельца десятков тысяч крепостных крестьян, нескольких фабрик и рыбных ловель на Белом море в начале XVIII в., до длинной вереницы князей-фабрикантов и заводчиков второй половины того же века идет этот союз крупного имения и крупного капитала, столь характерный для "первых ступеней капиталистического развития". Если бы Гильфердинг изучал русскую историю, он не мог бы дать более четкой картины. Но по всей вероятности он не знал ни одного из приведенных сейчас фактов. Тип развития был и тут один и тот же-помещик-предприниматель всего

менее принадлежит к "особенностям исторического развития России".

Но одну из особенностей исторической теории Троцкого здесь нельзя не заметить: он систематически игнорирует вое, что выходит за пределы города. Без города для Троцкого нет капитализма. Вот почему весьма поучительно обратиться еще раз к Марксу и посмотреть, как он понимал соотношение города и деревни в процессе "первоначального накопления".

"Хотя первые зачатки капиталистического производства имели место уже в XIV и XV столетиях в отдельных городах по Средиземному морю, тем не менее начало капиталистической эры относится лишь к XVI столетию. Она открывается там, где уже давно уничтожено крепостное право и у ж е

значительно увял наиболее яркий цветок средневековья - свободные города.

В истории первоначального накопления громадное значение имели все перевороты, которые так или иначе послужили рычагом для возвышения формирующегося класса капиталистов; но особенно важную роль играли те моменты, когда значительные массы людей внезапно и насильственно отрывались от средств существования и выкидывались на рынок труда в виде поставленных вне закона пролетариев. Экспроприация сельскохозяйственного производителя, обезземеление крестьянина составляет основу всего процесса. Его-то мы и

должны рассмотреть прежде всего. Его история в различных странах имеет различную окраску, пробегает различные фазы в различном порядке и в различные исторические эпохи".

Итак, "основу всего процесса" нужно искать в деревне, а не в городе. Процесс начался имено тогда, когда столь увлекающий Троцкого средневековый город "уже значительно увял". Мы уже видели, что главную рость в процессе играл не город с его обитателями, а феодальный сеньор. Но в разных странах этот последний действует по-разному- Маркс это знал и оговорил. Действительно, выбранный им пример-обезземеление крестьян в Англии-характерен для Западной Европы, но не для Восточной. Здесь дорога шла не через обезземеление крестьян, а через их закабаление. Тут мы имеем действительно "особенность исторического развития", - правда, не одной России, а всей Восточной Европы, включая например и Пруссию. Эта особенность была конечно далеко не безразлична для политическо-г о развития соответствующих стран. Необыкновенная интенсивность и долговечность русского самодержавия, так же, как и то, что в Пруссии реальная, а не декоративная, как в Англии, монархия дожила до 1918 г., на год с лишним пережив даже русское самодержавие, объясняются именно интересами этого закабаления. Тут можно бы было говорить о некотором-на правах "разновидности"-своеобразии исторического процесса, но так как этой именно разновидности Троцкий и не заметил, то его теории это ни в

малой мере не спасает.

Свою "городскую" теорию Троцкий взял не у Маркса. Вполне ли она однако оригинальна? Кто хорошо помнит "Очерк истории третьего сословия" Ог. Тьерри, классическую книгу французской исторической литературы, тот давно угадал источник. У Тьерри, действительно, все строится на борьбе города с феодалами. Тьерри считается одним из предшественников исторического материализма-одним из самых непоследовательных предшественников, нужно сказать. Кто бы подумал однако, что французский мелкобур-

жуазный историк первой половины XIX в. (поможет кому-нибудь понять и даже предвидеть пролетарскую революцию

XX столетия? Чего на свете не бывает! А, может быть, он не помог, а п о м е ш а л понять?

Переходим ко второй "особенности" теории Троцкого- его вере в экономическое могущество государства вообще и российского абсолютизма в частности. Теория эта очень не нова-ее первый набросок относится еще к середине XIX в. В противоположность "городской" теории, носящей отчетливо мелкобуржуазный характер, эта вышла .из среды того предпринимательского дворянства, о котором мы говорили выше. К середине XIX в. барщинное хозяйство сделалось решительно невыгодным. Помещик-предприниматель должен был перевести свое имение на чисто капиталистические рельсы. Для этого ему нужен был капитал, и нужен был совсем или отчасти обезземеленный крестьянин, из которого можно было бы сделать батрака. Капитал можно было выжать из крестьян, которые потом, лишенные доброй доли своей земли, оказались бы и готовой рабочей силой, только уже не крепостной, а "свободной".

Эти две идеи-частичного обезземеления крестьян и при этом извлечения из них капитала для сельскохозяйственного "предпринимательства-легли в основу столь знаменитой "крестьянской реформы" 1861 г. Государство выступило в качестве посредника-оно авансировало необходимый капитал помещикам, взявшись выколотить его затем из крестьян в качестве выкупа за землю-землю, собственно, крестьянскую, лежавшую под крестьянскими наделами, притом оцененную далеко выше ее стоимости. Уже это должно было очень возвысить роль государства в глазах передовых помещиков, которые добивались реформы. Но это было не все. Вполне можно 'было предвидеть, что крестьяне не согласятся платить помещикам втридорога за свою собственную крестьянскую землю. Александр II, "царь-освободитель", вполне определенно и предвидел крестьянский бунт, как последствие "освобождения" по помещичьей программе-и принимал соответствующие меры.

Твердая власть была необходима помещикам, как никогда. Самые либеральные из них, еще вчера будировавшие против самодержавия Николая I, всячески славословили его сына. Герцен писал Александру II и его жене дружеские письма. Но Герцен все же был революционер и не мог выражать интересов помещичьего класса, хотя и стоял от него

не далеко. Он заботился и о крестьянине, наивно думая, что Александр II может последнему помочь, а главное, с его пера, по старой привычке, срывались иногда революционные фразы.

Это страшно возмущало "деловых" помещиков, которые больше всего на свете боялись в эту минуту революции. Один из них, владелец имения в Тамбовской губ. и профессор государственного трава в московском университете, Борис Чичерин, и выступил против Герцена с резкой статьей, жестоко бичуя его революционную фразу-не за то, что это фраза, а за то, что она революционная.

Одна выдержка из этой статьи даст нам понятие о п о-литической физиономии Б. Чичерина: с этого приходится начинать, ибо у историка, как у всякого человеческого существа, "бытие определяет сознание". "Вспомните еще раз, в какую эпоху мы живем. У нас совершаются великие гражданские преобразования, распутываются отношения, созданные веками. Вопрос касается самых живых интересов общества, тревожит его в самых глубоких его недрах. Какая искусная рука нужна, чтобы примирить противоборствующие стремления, согласить враждебные интересы, развязать вековые узлы, чтобы путем закона перевести один гражданский порядок в другой. Здесь также есть борьба, но борьба другого рода, без сильных эффектов, без гневных порывов, борьба обдуманная, осторожная, озаренная мыслью, неуклонно идущею по избранному пути. В такую пору нужно не раздувать пламя, не растравлять язвы, а успокаивать раздражение умов, чтобы вернее достигнуть цели. Или вы думаете, что гражданские преобразования совершаются силою страсти, кипением гнева?"

Была нужна "искусная рука" самодержавия, чтобы примирить "враждебные интересы" помещиков и крестьян (Чичерин был настолько умный человек, что не мог не понимать противоположности интересов этих двух классов), а Герцен забавляется революционной фразеологией. Тогда как над? "успокаивать раздражение умов", т. е. помогать помещику и его правительству надуть мужика.

И вот вся русская история начинает представляться Чичерину с точки зрения "искусной руки". Это она, "искусная рука", строила все русское общество. Государство закрепостило это общество, когда это было нужно для обороны от врага-оно теперь раскрепощает его, потому что теперь оборона ведется другими средствами.

Вот как при свете этой теории представлялось например закабаление крестьян, о котором мы говорили выше. "Если

мы на эти постановления взглянем отрешенно от существовавшего в то время порядка вещей, то нам покажется весьма странным и непонятным делом уничтожение одним указом свободы целого сословия, которое искони пользовалось правом перехода. Но если мы рассмотрим их в связи с другими явлениями жизни, в связи с предыдущей .историей, мы убедимся, что в этом не было ничего исключительного и несправедливого. Это было укрепление не одного сословия в особенности, а всех сословий в совокупности; это было государственное тягло, наложенное на всякого, кто бы то ни был. Все равно должны были всю жизнь-свою служить государству, каждый на своем месте: служилые люди на поле брани и в делах гражданских, тяглые люди-посадские и крестьяне-отправлением разных служб, податей и повинностей, наконец вотчинные крестьяне, кроме уплаты податей и отправления повинностей, также службою своему вотчиннику, который только с их помощью получал возможность исправлять свою службу государству".

"Опыты по истории русского права" (вышли в 1858 г.), где были изложены эти взгляды Б. Чичерина, стали настольной книгой ряда русских буржуазных историков, в том числе такого влиятельного, как Ключевский. Теория закрепощения и раскрепощения стала официальной исторической теорией русских университетов. Все студенты этих университетов .приучались смотреть на русское прошлое сквозь призму этой теории-приучались верить, что "искусная рука" самодержавного государства была главным фактором исторического развития России, что в ней все создано самодержавием. Эта точка зрения выдержана в наиболее популярной исторической книжке дореволюционной России- в "Очерках истории русской культуры" П. Милюкова,- книжке, которая оказала сильное влияние на Троцкого.

Но, спросит читатель, почему же эта теория всемогущества государства, возникшая при определенных условиях в эпоху "освобождения" крестьян, оказалась такой живучей и оказала такое влияние на писателей, не имевших ничего общего, казалось бы, с помещичьим классом, как Ключевский? Милюков, когда писал свои "Очерки", в 1890-х годах, был типично мелкобуржуазным демократом (потом он уклонился несколько вправо от этой позиции). Ключевский умер членом кадетской партии. Кроме того теория государства, независимо от общества и командующего последним, была гораздо шире академической науки. Мы ее встречаем в 1894 году у Виктора Чернова, будущего лидера партии с.-р.:

"Россия,-писал он тогда,-по слабому развитию в ней различных сословий и большой силе правительственной власти, есть единственная в своем роде страна, где даже наличный неограченно-монархический строй мог бы разрешить социальный вопрос перехода от мелкого производства к крупному общественному, игнорируя сословные и классовые поползновения различных привилегированных групп". А еще ранее, в 1870-х годах, мы ее находим у Ткачева, тоже верившего, что "у нас отношение общества к государству прямо противоположно западноевропейскому. У нас не борьба классов обусловливает данный государственный строй, а наоборот, этот строй вызывает к жизни те или другие классы, с их борьбой и антагонизмов". Откуда такая популярность помещичьей по происхождению теории?

Исторических причин было несколько-они подробно мною охарактеризованы в цитированных сейчас статьях. Социальные же корни этой популярности так хорошо схвачены были Лениным еще 30 лет тому назад, что остается только повторить его слова.

"Они,-говорит Ленин о "друзьях народа", т. е. о правых, нереволюционных, народниках 1890-х годов,-орудие реформ видят в органе, выросшем на почве этого современного общества и охраняющем интересы господствующих в нем классов-в государстве. Они прямо считают его всемогущим и стоящим над всякими классами, ожидая от него не только "поддержки" трудящегося, но и создания настоящих, правильных порядков (как мы слышали от г. Кривенко). Понятно впрочем, что от них, как чистейших идеологов мещанства, и ждать нельзя ничего иного. Это ведь одна из основных и характерных черт мещанства, которая, между прочим, и делает его классом реакционным,-что мелкий производитель, разобщенный и изолированный самими уело. виями производства, привязанный к определенному месту и к определённому эксплоататору, не в состоянии понять классового характера той эксплоатации и того угнетения, от которых он страдает иногда не меньше пролетария, не в состоянии понять, что и государство в буржуазном обществе не может не быть классовым государством. Почему же это, однако, почтеннейшие гг. "друзья народа", до сих пор,- а со времени самой этой освободительной реформы с особенной энергией-правительство наше "поддерживало, охра-

няло и создавало" только буржуазию и капитализм? Почему этакая нехорошая деятельность этого абсолютного, якобы над классами стоящего, правительства совпала именно с историческим периодом, характеризующимся во внутренней жизни развитием товарного хозяйства, торговли и промышленности? Почему вы думаете, что эти последние изменения во внутренней жизни являются последующими, а политика правительства-предыдущим, несмотря на то, что первые изменения происходили так глубоко, что правительство даже не замечало их и ставило им бездну препятствий, несмотря на то, что то же "абсолютное" правительство при других условиях внутренней жизни "поддерживало", "охраняло" и "создавало" другой класс".

Мелкая буржуазия часто рядится в обноски крупной. Но не годится одевать в эти обноски пролетариат...

Подведем итоги. Историческая теория Троцкого не есть теория Маркса (как, к слову сказать, и теория перманентной революции того же автора). Маркс иначе представлял себе возникновение капитализма-он не забывал деревни, к которой упорно поворачивался спиной, во всех своих теориях, Троцкий.

Сказать, что теория Троцкого не есть теория Маркса, значит наполовину уже определить социальную природу учения об "особенностях исторического развития России". Двух пролетарских концепций быть не может. Если марксова концепция-пролетарская, то значит концепция Троцкого имеет какую-то другую классовую базу. Учение о всемогуществе государства помогает дополнить определение и сделать его исчерпывающим. Историческая теория Троцкого совершенно подтверждает тот приговор, который вынесла партия о троцкизме вообще.

"Коммунистический Интернационал", 1925 № 3

Материал подготовил Михаил Антонов

Версия для печати [Версия для печати]

Гостевые комментарии: [Просмотреть комментарии (0)]     [Добавить комментарий]



Copyright (c) Альманах "Восток"

Главная страница