Альманах
  Главная страница

 

Выпуск: N 12(24), декабрь 2004г

Философия практики, революция и история

Коминтерн и леворадикальные теоретики

А. Н. Дмитриев

В написанном незадолго до смерти автобиографическом очерке “Gelebtes Denken” (“Пережитые мысли”, 1970-1971) он конспективно отметит последствия истории с “Тезисами Блюма” таким образом: “Двойной эффект: политически: сокрушительное поражение. Опасность исключения из К[оммунистической] П[артии]. Судьба Корша. Бессилие во время кризиса, вызванного фашизмом. С другой стороны: импульс к развитию теории на более высоком уровне и достижению ее большей эффективности... Я стремился сохранить свое (сильно измененное, более не прямо политическое, но, по сути, идеологическое) пространство деятельности”
Главы из монографии "Георг Лукач и ранняя Франкфуртская школа(1920-30е гг)"

Глава 3 Изменение стратегических установок Коминтерна и позиция леворадикальных теоретиков во второй половине 1920х годов <...>

В обращении Беньямина к марксизму важную роль сыграло его знакомство в Швейцарии времен мировой войны (он закончил Бернский университет) с Эрнстом Блохом и при его посредничестве — уже в 1923 г. — с “Историей и классовым сознанием” Лукача. Беньямин обнаружил поразительное сходство тех положений, к которым он интуитивно пришел в области эстетики и литературной истории, с принципами Лукача, развиваемыми в сфере политики [247].

Здесь важно сопоставить — в т.ч. для объяснения последующего расхождения — мотивы и характер решения о коммунистическом “обращении” у Лукача и Беньямина. Десять лет назад, на рубеже 1918-1919 гг., у будапештских “этиков” из “Воскресных собраний” речь шла о метафизической жертве собственной индивидуальностью в эсхатологической перспективе революционной гибели отжившей буржуазной цивилизации. Беньямин в 1927 г. соотносит условия и смысл своей деятельности — и призвания — с партией как институтом (“опорой”), а не с революцией, которая для Лукача в 1919 г. “давала ответ на все вопросы”. Вопрос столь же экзистенциальный (реализация самых значимых ценностей внешней и внутренней жизни) ставится теперь Беньямином не универсально, а индивидуально—в непредставимой для Лукача модальности “возможного опыта”, который следует осуществить чем скорее, тем лучше именно в силу произвольности самого решения. Для Лукача (с конца 1918 г. и до самой смерти в 1971 г.) коммунистический выбор принципиально не мог быть “взят назад” — в этом своеобразие его политической и личной позиции в ряду марксистских интеллектуалов нашего столетия от Блоха до Гароди и одновременно причина многих поступков непосредственно рассматриваемого периода. Его многолетний друг (их дружба началась в 1930 г.) Михаил Лифшиц вспоминал: “Я не знаю, достаточно ли уместно будет такое сравнение, но в моих глазах мой покойный друг был, так сказать, образованным римлянином, примкнувшим к движению народов, зная заранее, что ему не раз придется говорить, подобно одному историческому герою другой эпохи: "Святая простота!"... Лукач также является в этом отношении ярким примером стойкости, глубочайшей и "метафизической" — если это выражение вам нравится — в борьбе со злом, внешним и внутренним, поскольку выбор другого пути был для него так бесконечно легок, а возможностей повернуться спиной к историческому подъему масс было у него, как известно, достаточно” [248].

Эти слова могут служить комментарием к той эволюции взглядов Лукача, которая началась уже во второй половине 1920-х гг. В предисловии к изданию своих сочинений на венгерском языке в 1970 г. он заметит, что его первая реакция на критику “Истории и классового сознания” была совершенно негативной [249]. Вальтер Беньямин воспринимал полемику официальных инстанций Коммунистической партии в отношении “Истории и классового сознания” как одно из подтверждений ее значимости и в 1929 г. назвал главное сочинение Лукача на страницах “Literarische Welt” в ряду книг, “остающихся живыми” [250]. Деборинская материалистическая ортодоксия в философском плане совершенно не удовлетворяла Лукача, и его путь к пересмотру положений своей ранней книги в начале 1930-х гг. имел как теоретические, так и практико-политические причины, совершенно не сводившиеся к идеологическому сервилизму или трусости.

В споре с Дебориным и Рудашем по философским основаниям марксистского учения Лукач пытался опереться на Марксову критику созерцательного материализма Фейербаха. Об этом Лукач писал Рязанову 29 июля 1924 г.: “Насколько я информирован о дискуссионных статьях, спор затрагивает проблему того, насколько основательно мое отрицание равной приложимости диалектического метода к природе и обществу. Так как я заинтересован исключительно в теоретической стороне этого спора — разнообразные очевидные и неизбежные домыслы оставляют меня совершенно равнодушным — я осенью мог бы написать на эту тему довольно большую статью. Она, по моему мнению, имеет также отношение к имеющемуся в наличии расхождению в понимании диалектики между фрагментарным "Введением к “Критике политической экономии”" и "Анти-Дюрингом"” [251]. Показательно, что Лукач идет здесь обычным для последующего неомарксизма путем противопоставления позднего Энгельса-натурфилософа молодому Марксу-диалектику (в этом же письме Лукач просит Рязанова переслать ему на время расшифровку “Немецкой идеологии”, к тому времени еще не опубликованной). Стоит напомнить, что в аналогичном духе высказывался на страницах “Тюремных тетрадей” и Антонио Грамши. Большая дискуссионная работа Лукача “Хвостизм и диалектика” [252], хранившаяся в фондах Института Ленина при ЦК ВКП(б), оставалась неизвестной исследователям вплоть до середины 1990-х гг. [253]. Между тем ответ Лукача дошел до Деборина; за обстоятельствами полемики следил также Бухарин — об этом свидетельствует письмо Деборина Бухарину, написанное в начале 1926 г.: “По совести говоря, его статья написана в таких тонах, что мне [не] хотелось бы отвечать, ибо я вынужден буду вступить на нежелательный, вообще говоря, путь. Я вовсе не имел намерения его скомпрометировать и не знаю, в интересах ли это партии. Но он очень далек от признания своих ошибок и решил посчитаться со мной на "меньшевизме". Помимо этого, он объявляет меня (как и Рудаша) заклятым врагом рабочего класса. И это только потому, что я отвергаю его идеализм и “актуализм”. <…> Мне придется, быть может, коснуться его прошлого и показать, что им до сих пор не изжит ни мистицизм, ни неокатолицизм — этапы его не столь давнего прошлого, что этот "через" он пытается протащить в марксизм... Этого терпеть нельзя. В теории нет места компромиссам. Тем не менее я думаю уклониться от дальнейшей полемики с Лукачем, допустившим в своем ответе такие бестактности и грубости. Я ведь тоже не красная девица, и вот пойдет у нас перебранка на радость врагам. Но раз вы настаиваете, то ответ напишу” [254]. Продолжения спора действительно не последовало, но за ним и в самом деле внимательно следили в “непролетарском” лагере. В эмигрантском журнале “Современные записки” Дм. Чижевский (писавший под псевдонимом П. Прокофьев) в 1927 г. отмечал: “Полемика между марксистами по тону и стилю мало отличается от полемики марксистов против "буржуазной" философии. А индивидуальных своеволий, утверждаемых как истина, много, и каждое из них претендует на имя, на название, являющееся защитной "фабричною" маркой абсолютной (=пролетарской) истины. Вокруг этого названия кипит горячая борьба. Москвичи считают европейских коммунистов (Лукача, Фогараши, Корша — к слову сказать, все-таки головою высших, чем доморощенные московские мудрецы) только "псевдомарксистами"” [255]. Неожиданным союзником коминтерновских ортодоксов в защите диамата как адекватного выражения коммунистического движения от “избыточной” рефлексии (вроде лукачевской) оказались новоявленные российские “гностики дела” — на сей раз из среды левых евразийцев (рецензия подруги Цветаевой и ученицы Шкловского Э. Литтауэр на книгу Лукача в газете “Евразия”) [256].

Осторожные попытки развивать представленный у Лукача социологический анализ философских доктрин Нового времени (В.Ф. Асмус), сопровождавшиеся “защитными” ссылками на критику Деборина, были в Советском Союзе с самого начала ограничены общей идеологической установкой на “адаптированный” марксизм [257]. Весьма внимательно за дискуссией ортодоксальных коммунистов в отношении работ Лукача наблюдали его немецкие знакомые — Блох, Беньямин и Кракауэр. В целом идейное развитие Лукача после выхода в свет “Истории и классового сознания” осуществлялось в 1920-е гг. не в концептуальной форме, а в практической плоскости.

Изменение политических взглядов Лукача начиная с середины 1920-х гг. связано в первую очередь с определением стратегии Компартии Венгрии (см. далее дискуссию о “Тезисах Блюма”, с. 321—326). Пример Корша в этот период вполне ясно указывал на возможность сохранения “левомарксистской” теоретической идентичности — но только за организационными пределами коммунистического движения. Однако это была именно теоретическая, а не конкретно-политическая позиция — потому и эволюция Франкфуртской школы в отличие от биографии Лукача 1920-х гг. принадлежит главным образом интеллектуальной, а не политической истории.

В предисловии 1967 г. к переизданию “Истории и классового сознания” Лукач отмечал особенность своей тогдашней ситуации: “Конечно, я был против позиции Рут Фишер и Маслова в немецких вопросах, которыми я всегда интересовался, — что не означало симпатии к Брандлеру и Тальгеймеру. Проясняя свое собственное сознание и пытаясь достичь теоретического самоосмысления, я находился в то время в поисках подлинно левой программы, которая должна была обеспечить третью альтернативу относительно враждующих фракций в Германии. Но идее такого теоретического и политического разрешения противоречий переходного периода суждено было оставаться мечтой. Я не преуспел в решении этой задачи так, как это меня самого бы удовлетворило, и не опубликовал какого-либо теоретического или политического анализа в тот период на интернациональном уровне” [258].

Во второй половине 1920-х гг. (после кампании против “идеалистического уклона”, обнаруженного в “Истории и классовом сознании”) основным средством выражения своей позиции для Лукача стали рецензии в “Архиве по истории социализма и рабочего движения”, а также в московских специализированных журналах — “Вестнике Социалистической (с 1924 г. — Коммунистической) Академии” и в “Архиве К. Маркса и Ф. Энгельса”. Здесь — преимущественно на историко-философском материале — открывалась возможность для неявного и косвенного истолкования проблем современности, рассматриваемых сквозь призму эволюции философской и социальной мысли, в самом широком историко-теоретическом ракурсе. Наиболее значимыми были его рецензии на издание Густавом Майером писем Лассаля (1924) (продолжавшее знаменитую четырехтомную публикацию Франца Меринга материалов Маркса и Энгельса 1902 г.), а также на ряд работ, посвященных философской эволюции радикального младогегельянца и сторонника “истинного социализма” Мозеса Гесса (1926) [259]. (Обе эти рецензии, появившиеся в “Архиве” Грюнберга, были затем опубликованы и в русском переводе, а очерк “Мозес Гесс и проблема идеалистической диалектики” вышел в том же 1926 г. в лейпцигском издательстве Гиршфельда отдельной брошюрой.)

Рассматривая взгляды Гесса и Лассаля, Лукач обнаруживает у них приверженность утопическому мировоззрению Фихте в противоположность философскому реализму Гегеля, на методологии которого, по мнению венгерского коммуниста, непосредственно основывался молодой Маркс. Именно политически консервативная позиция Гегеля оказывается более перспективной и плодотворной, чем революционный субъективизм Фихте: “Фихте хочет с помощью своей философии истории понять и объяснить современность, но современность эту он считает не совершенной реализацией идеи, как Гегель, а как раз, наоборот, — веком совершенной греховности. Она поэтому получает сплошь отрицательную оценку. Ее функция и значение проявляются в том, что она является необходимым моментом перехода к свершению и реализации идеи, к утопии, к представляемому будущему... И поэтому как ни революционен Фихте по своему образу мысли, он в своей революционности остается все-таки утопистом, тогда как Гегель сумел воспринять в систему своих категорий внутреннюю общую структуру современности (включая и те ее тенденции, которые указывают за ее собственные пределы). Другими словами: категории Гегеля гораздо более зависят в своей логико-методологической последовательности от реального хода исторического развития, чем категории Фихте”[260].

Такой реализм оказывается единственной опорой для подлинной революционности, ибо дает ясное видение тенденции развития — понимание действительности как ставшей и становящейся; в этом смысле в работе о Гессе Лукач приводит афоризм Гегеля: “Стремись, пытайся добиться большего, чем сегодняшний и вчерашний день, — ты не станешь лучше, чем твоя эпоха, но будешь ею наилучшим образом” [261]. Отказ от непримиримого максимализма в отношении настоящего, стремление “понять то, что есть” не означают, таким образом, отказа от самой революционности (хотя Лукач и оговаривает созерцательный характер философии позднего Гегеля): “Отклонение всякого долженствования, всякого утопически указующего на будущее мышления, концентрирование философии на познании диалектически постигаемого настоящего являются единственно возможным путем познания, чтобы познать реально познаваемую сторону будущего, познать конкретные и реальные тенденции настоящего, которые гонят вперед к будущему” [262].

Эти философские работы Лукача (в форме рецензий) появились именно в середине 1920-х гг., когда перед коммунистическим движением встала поворотная проблема стабилизации капитализма (откладывания мировой революции) и ограничения перспектив социализма силами и ресурсами одной страны (в которой еще предстояло его построить). Троцкий, его сторонники в “объединенной оппозиции”, германские левые и ультралевые (Корш) исходили из необходимости сохранения первоначального “революционно-утопического” проекта; Сталин, Бухарин и большинство руководителей Коминтерна выступали за его “реалистическую” трансформацию. Тезис об актуальности пролетарской революции, который Лукач в очерке о Ленине считал основополагающим принципом ленинизма, из задачи дня становился для приверженцев Коминтерна общим ориентиром эпохи. Когда Корш в 1923 г. в “Марксизме и философии” определит марксизм как теорию пролетарской революции, Каутский в рецензии на эту книгу в “Die Gesellschaft” укажет, что марксизм заключается не в требовании выступления “здесь и сейчас”, а в первую очередь в теоретической постановке вопроса о предпосылках пролетарской революции [263]. Идейная эволюция Лукача второй половины 1920-х гг. осуществлялась от общих с Коршем левомарксистских идей скорее в сторону, указанную Каутским. Лукач, еще с 1922 г. начавший работу по преодолению собственного “революционного мессианизма” в пользу конкретного укрепления “олицетворенного классового сознания” — коммунистической партии (см. в особенности его очерк о Ленине), был вполне последователен, когда избрал в дискуссиях того времени именно “реалистическую” позицию. Идейный контекст упомянутых выше рецензий может выступать историко-философским фоном прообразом этого выбора (недаром уже в 1960-е гг Лукач будет не раз указывать на подмеченное Горьким в очерке о Ленине [264] сходство Троцкого именно с Лассалем). В политическом плане Лукач также принял косвенное участие в этих спорах, опубликовав в 1926 г. в “Die Internationale” -под двусмысленным заголовком “Критика Маркса на службе троцкизма” - рецензию на книгу американского левого журналиста и сторонника Троцкого Макса Истмена “Маркс, Ленин и наука революции” (где, в частности, Истмен довольно скёптически отзывается о диалектике) [265]. Фихте и в особенности Лассаль становятся для Лукача воплощениями собственной прошлой радикально-утопической позиции, а ритуальные выпады против Лассаля в 1920-е гг. - как исторического прообраза левых социал-демократов (полумарксистов и “недокоммунистов”) - становятся чуть ли не экзорцистскими (букв. “изгоняющими дьявола”). При этом показательно меняются функции некоторых важных понятий: так, в очерке о Лассале как предшественнике НСДПГ ключевая гегелевская тема примирения с действительностью (Versohnung) толкуется как знак неспособности решительного разрыва с капиталистическим прошлым, и практически одновременно именно отсутствие способности к этому “примирению” станет трактоваться Лукачем как псевдореволюционность [266]. В это время для Лукача меняется не только императив Коминтерна - от штурма к стабилизации, но и сама оценка характера переживаемой эпохи -от всеспасаюшей и всеобъясняющей революции к действительности “реального” социализма в одной стране и достаточно слабого, несмотря на все решительные лозунги, коммунистического движения в западных странах.

Этот важнейший для Лукача поворот к “примирению с действительностью”, разведший его не только с Коршем (с его “лассалевским” сохранением революционно-теоретического метамарксизма начала 1920-х гг.), но также и с франкфуртскими теоретиками с их “академизацией” марксизма, вместе с тем соответствует и более общей эволюции его взглядов, включая и ее домарксистский этап. В частности, публикациям Лукача в легальной периодике КПВ второй половины 1920-х гг. (в журнале “100 %” и др.) свойственны сдержанно-критическое отношение к авангардизму Л. Кашшака, ориентация на шедевры “высокой” буржуазной культуры, включая Толстого и Бальзака (что относится также к статьям из “Die Rote Fahne” 1922— 1923 гг.), и весьма характерное сочетание революционного пафоса с культурным консерватизмом [267]. Последние черты, правда, в случае принципиально противоположной переориентировки этой революционности — направо — в высшей степени показательны для известного художественного персонажа литературы 1920-х гг., моделью для которого, по всеобщему признанию, послужил сам Лукач. Речь идет об иезуите Лео Нафте, своего рода “консервативном революционере”, из “Волшебной горы” Томаса Манна. Сам Лукач признавал заимствование у него Манном некоторых черт для образа Нафты [268], но резко возражал против объяснения его собственных взглядов цитатами из “Волшебной горы”, как это было сделано, например, в открыто враждебной по отношению к нему монографии В. Цитта [269], вышедшей в 1964 г., еще при жизни Лукача. Антибуржуазный радикализм, стремление к законченному и иерархически стройному мировоззрению, признание необходимости строгой и дисциплинированной организации церковно-орденского типа для устроения земных дел в приближении к заветному спасению — все эти принципы действительно сближали католический идеал с особенностями коммунистического мировоззрения отнюдь не только в глазах Томаса Манна. Во время дискуссии о задачах протестантизма в секулярной цивилизации в Франкфуртском ИСИ в 1931 г. на параллели между католицизмом и большевизмом в проведении принципа гетерономии, пронизанности всех сфер человеческой жизни иноприродными (политическими или сакральными) устремлениями, обращал внимание Теодор Адорно [270]. Отношение к католицизму имело у Адорно и чисто личную окраску (в юношеском интересе к идее обращения в середине 1920-х гг. он признавался в письме композитору Эрнсту Кшенеку) [271]. Точно так же в Гейдельберге Лукач не только воспринимался окружающими, наряду с Блохом, как приверженец своего рода неокатолической философии [272], но даже собирался после проведенных в Берлине у Зиммеля нескольких месяцев, по свидетельству сестры, Марии Поппер-Лукач, удалиться от мира в католический монастырь (правда, другой причиной мог стать его трагически закончившийся роман с Ирмой Зайдлер)[273]. Отношения Томаса Манна и Лукача, начиная с восторженного приятия писателем “Души и форм” и вплоть до последнего свидания в Веймаре в 1955 г. (через тридцать лет после предыдущего), были полны взаимного уважения, напряженного и заинтересованного внимания, но в то же время и непреклонного дистанцирования со стороны Манна, что чувствительно задевало Лукача [274].

Особенно щекотливым был инцидент 1927 г. с вежливым отказом Томаса Манна Лукачу, просившему вступиться за арестованных в Венгрии коммунистов, которым грозила смертная казнь [275] (в то же время Манн дважды, в 1919 и 1928 г., публично выступал с обращением к австрийским властям, высказываясь против выдачи Лукача режиму Хорти, что привело бы к его неминуемой гибели). Томас Манн изложил тогда в письме канцлеру Австрийской республики Игнацу Зайпелю свои впечатления о разговоре с Лукачем в Вене в 1922 г.: “Пока он говорил — он был прав. И когда вскоре развеялось ощущение почти пугающей абстрактности, в памяти все же остались интеллектуальное благородство и чистота”[276].

В смысле принятия и постижения реальной политики наиболее важными для Лукача были условия и перспективы самого венгерского коммунистического движения, в котором он активно работал — в т. ч. и в подполье при Хорти — более десяти лет, с конца 1918 г.[277] (примечательно, что троцкизм практически не имел приверженцев в Венгерской компартии). Вершиной (и одновременно финалом) его политической карьеры в КПВ была подготовка в конце 1928 г. “Тезисов о политическом и экономическом положении в Венгрии и задачах Коммунистической партии Венгрии” ко второму съезду партии, которые он готовил от имени венского Заграничного комитета. (После смерти Енё Ландлера в 1928 г. Лукач был одним из лидеров венской фракции КПВ, хотя руководил ею Йожеф Реваи [278].)

В этих “Тезисах Блюма” (по тогдашнему партийному псевдониму Лукача) представлена попытка на основании ленинской идеи 1905 г. о “революционно-демократической диктатуре пролетариата и крестьянства” предложить партии перспективу борьбы за республику и широкую программу реформ — вместо возвращения к опыту Советской власти и диктатуры пролетариата 1919 г. (по рецепту фракции Куна) [279]. Компартия Венгрии в условиях хортистского режима оказалась главной опорой демократического развития: “Сегодня факты все более ясно указывают, что теперь в Венгрии Коммунистическая партия является единственной партией, всерьез борющейся за буржуазную демократию. Эта борьба должна быть расширена до массовой борьбы, которая должна быть выведена за рамки пролетариата. Центральный лозунг этой борьбы... гласит: демократическая диктатура пролетариата и крестьянства” [280]. Петер Людц отмечал, что само понятие демократической диктатуры выступает у Лукача как диалектический синтез заложенных в нем, по всей видимости, несовместимых понятий, “третье данное” между противоречиями полного развития буржуазной демократии и удовлетворением жизненных требований пролетариата [281]. Западные исследователи видели в “Тезисах Блюма” часть широкой фракционной борьбы со сталинским левацким авантюризмом, ассоциируемой с именем Бухарина (Дж. Лихтгейм [282]), или результат опосредованного влияния австромарксизма в венской эмиграции (И. Бурде) [283]. Более обоснованной представляется точка зрения М. Лёви, который видит здесь попытку проведения “правой тактики” Коминтерна (периода 1924—1927 гг.), пришедшейся, к несчастью, на период его нового левого поворота (начиная с VI Конгресса КИ в 1928 г.), скорректированного только в середине 1930-х гг., после прихода Гитлера к власти в Германии [284]. Этими запоздалыми действиями в отношении смены “генеральной линии” отчасти объясняется последующее обвинение автора “Тезисов Блюма” в “правом уклоне”.

Вместе с тем этот важный поворот к умеренной стратегии и той “реальной политике”, которую сам Лукач еще в начале 1920-х гг. отвергал как чреватую оппортунизмом и компромиссами, был выражен в духе леворадикальных установок недавно прошедшего VI Конгресса Коминтерна: “Следует указать, что начавшееся теперь у нас демократическое развитие точно так же, как и в "западных демократиях", есть разновидность фашизации, которая осуществляется — вопреки итальянскому варианту — в совместной работе крупной буржуазии и рабочей бюрократии. Поэтому лозунгу "Демократия или фашизм" нужно противопоставить лозунг "Класс против класса"”[285]. Это противоречие содержания и формы выражения отмечал в предисловии 1969 г. к сборнику своих сочинений “Венгерская литература, венгерская культура” и сам Лукач: “Я серьезно сомневаюсь в объективной ценности "Тезисов Блюма" как теоретического документа рабочего движения. Главным образом потому, что я был вынужден по тактическим соображениям сделать довольно много уступок политическим предрассудкам своего времени... чтобы лучше отстоять собственные идеи относительно кардинальных вопросов” [286]. Однако основная “оппортунистическая” идея “Тезисов” для руководства Коминтерна и московской фракции КПВ во главе с Куном была совершенно очевидна. В беседе с И. Эрши на рубеже 1960-1970-х гг. Лукач рассказал о “весьма забавной истории”, произошедшей в Берлине на заседании Исполкома (скорее всего — его Западного бюро, помещавшегося в Берлине), о которой он узнал от И. Реваи: “На этом заседании вступительный доклад произнес Мануильский, который начал с того, как много он должен воздать достижениям Венгерской компартии. Коминтерн только поднимает вопрос о демократической диктатуре, а у Венгерской партии уже есть по этому поводу серьезное решение. На следующее утро он заявил, что ему страшно смотреть на то, какие ликвидаторские и ревизионистские тенденции вводят в оборот "Тезисы Блюма". Разумеется, в промежутке он получил телеграмму из Москвы” [287]. С 18 сентября по 7 октября 1929 г. положение дел в КПВ стало предметом обсуждения на Венгерской Комиссии Исполкома Коминтерна. В решениях комиссии по подготовке ко II съезду партии были предусмотрены организационные меры по преобразованию ее Заграничного комитета, располагавшегося в Вене (центра фракции Ландлера): “Товарищ Блюм исключается из ЗК и командируется в распоряжение ИККИ в Москву. Решение выполняется в 4 недели” [288]. Тогда же было принято и решение о подготовке открытого письма руководства Коминтерна к членам Венгерской компартии. Практически вышедший к тому времени из “правой” фракции Ландлера Реваи на заседаниях Венгерской комиссии проявил себя гением партийной казуистики, обвинив самого Куна в “правых” ошибках и заблуждениях [289].

По итогам работы Венгерской комиссии Политкомиссия Политсекретариата ИККИ 27 октября 1929 г., на следующий день после обсуждения венгерского вопроса на Политсекретариате с участием Мануильского, Реваи, Куна, Варги и др. [290], передала решение вопроса о судьбе Блюма на усмотрение венгерских товарищей [291]. В следующем месяце на страницах “Inprekorr” (официального органа Коминтерна) появилось одобренное Политсекретариатом “Открытое письмо Президиума ИККИ к членам Коммунистической партии Венгрии”, в подготовке которого решающую роль сыграл Бела Кун. Именно его фракции была фактически поручена в этом письме ликвидация всякой фракционности в КПВ, т. е. какой-либо роли венского Заграничного комитета. В “Открытом письме” отмечалось: “По мнению секретариата, тезисы т. Блюма (курс на буржуазно-демократическую, а не пролетарскую революцию, на демократическую диктатуру пролетариата и крестьянства вместо диктатуры пролетариата) означают ликвидаторство в КПВ... Предлагая, чтобы Коммунистическая партия превозносила перед рабочими буржуазную демократию как "лучшую форму борьбы", он становится на точку зрения социал-демократии, отрицает перерождение демократии в фашизм, не понимает задач всего третьего периода. Эти взгляды не имеют ничего общего с большевизмом” [292]. “Третий период”, согласно коминтерновской хронологии, начался с приходом экономического кризиса конца 1920-х гг. после периода революционного наступления (1917-1923 гг.) и “относительной стабилизации капитализма” (1924—1928 гг.) и характеризовался обострением противоречий капитализма и сосредоточением борьбы коммунистов против социал-демократов (“социал-фашистов”) в рабочем движении — согласно решениям X Пленума ИККИ от июля 1929 г. [293]

В последнем разделе “Открытого письма”, посвященном необходимости широкой самокритики, было также подчеркнуто: “При проведении большевистской самокритики партия должна концентрировать свой главный огонь на антиленинских тезисах т. Блюма, который подменил ленинскую теорию пролетарской революции полусоциал-демократической ликвидаторской теорией. Блюмовское понимание венгерской революции является центром правой опасности в партии”[294]. (Этот пассаж, правда, был вычеркнут из окончательной редакции текста.)

После отвержения “Тезисов Блюма” и до 1945 г. Лукач прекращает (до VII Конгресса Коминтерна — полностью) связи с рабочим движением в Венгрии и перестает быть действующим политиком (оставив позади десять лет действительно самоотреченной борьбы, связанной в т. ч. с подпольной и активной организационной деятельностью в Будапеште и Вене). В написанном незадолго до смерти автобиографическом очерке “Gelebtes Denken” (“Пережитые мысли”, 1970-1971) он конспективно отметит последствия истории с “Тезисами Блюма” таким образом: “Двойной эффект: политически: сокрушительное поражение. Опасность исключения из К[оммунистической] П[артии]. Судьба Корша. Бессилие во время кризиса, вызванного фашизмом. С другой стороны: импульс к развитию теории на более высоком уровне и достижению ее большей эффективности... Я стремился сохранить свое (сильно измененное, более не прямо политическое, но, по сути, идеологическое) пространство деятельности”[295]. Его отречение от “Тезисов Блюма” было чистейшим оппортунизмом — он продолжал считать свои взгляды верными, но в то же время опубликовал нужную “самокритику” в качестве, как он сам отмечал, “входного билета” на ведение антифашистской деятельности в рядах Коминтерна [296]. Близость изложенной в “Тезисах Блюма” позиции к идеям Народного фронта и новой стратегии, провозглашенной на VII Конгрессе Коминтерна, признавал во время подготовки этого Конгресса в разговорах с Лукачем и Реваи [297].

Впрочем, в 1929 г. перспективы фашизма в Европе еще не были достаточно ясны, причины же лукачевского “отречения” можно было усматривать — как отмечает М. Лёви, — вероятнее всего, в надежде Лукача на скорое исправление ультралевого курса Коминтерна. Лёви указывает на реплику Лукача, взятую из “Воспоминаний революционера” Виктора Сержа, где последний воспроизводит свой разговор конца 1920-х гг. в Вене с венгерским теоретиком накануне своего отъезда в Россию: “Не дайте по-глупому отправить вас в ссылку из-за ерунды, за отказ от небольшого унижения, за удовольствие проголосовать против... Поверьте, унижения не имеют для нас большого значения. Революционерам-марксистам необходимо терпение и мужество, а вовсе не самолюбие. Время нехорошее, мы на повороте во мглу, мы находимся на смутном перепутье. Будем беречь свои силы: история еще призовет нас” [298]. Помимо такой “тактической” надежды, здесь также можно усмотреть своеобразный революционный фатализм, который двигал в то же самое время и Кларой Цеткин, оставшейся в конце 1920-х гг. членом КПГ, несмотря на репутацию сторонницы “примиренцев”, сочувствовавших линии исключенных “правых” во главе с Брандлером и Тальгеймером. Своему единомышленнику, одному из руководителей Швейцарской компартии Ж. Эмбер-Дро, она писала о Коминтерне: “Я буду чувствовать себя совершенно одинокой и неуместной в этой организации, превратившейся из живого политического механизма в мертвый организм, который, с одной стороны, проглатывает приказы на русском языке, и с другой — выдает их на различных языках... Можно было бы сойти с ума, если бы моя твердая убежденность в ходе истории, в силе революции не была столь непоколебима, что я и в этот час полуночной тьмы с надеждой, даже с оптимизмом смотрю в будущее” [299].

После II съезда КПВ, проходившего в подмосковной Апрелевке в феврале—марте 1930 г., Лукач остается более чем на год в Москве, в Институте Маркса и Энгельса. Здесь произошло несколько весьма важных для его последующей жизни событий: знакомство с философской трактовкой отчуждения у раннего Маркса, окончательный отход от политической и философской “левизны” 1919-1923 гг., начало дружбы с М. Лифшицем и построения “аутентичной” марксистской эстетики. Впрочем, его первые эстетические работы московского периода — небольшие рецензии и заметки в советской немецкоязычной прессе (“Moskauer Rundschau”) — отличались, по словам его биографа Л. Сиклаи, догматизмом и нетерпимостью — например в оценках творчества Эренбурга или Шолохова [300].

В качестве научного сотрудника I разряда и заведующего Кабинетом Маркса и Энгельса [301] (этот важный пост ранее совмещал с директорским сам Рязанов) в одноименном Институте Лукач принимал непосредственное участие в расшифровке текста знаменитых в будущем “Экономическо-философских рукописей 1844 г.” Маркса. В интервью журналу “New Left Review” Лукач вспоминал об этой работе: “Рязанов познакомил меня с рукописями, которые Маркс писал в Париже в 1844 г. Вы можете ясно представить, как это меня взволновало. Находившийся в Советском Союзе немецкий ученый работал над рукописями, готовя их к публикации. Манускрипты были испорчены мышами. Некоторые слова были пропущены, так же как и буквы в словах. В силу своей философской подготовки я работал над тем, чтобы определить пропущенные буквы или слова... Опубликованная в результате версия была, по-моему, весьма хороша; я это знаю, потому что был включен в подготовку издания. За работу отвечал Рязанов — он был крупным филологом, не теоретиком, но в самом деле большим филологом” [302].

Л. Сиклаи отмечал, что работа над подготовкой этого самого известного и популярного ныне произведения Маркса-философа велась австрийским коммунистом и учеником Грюнберга в Вене Хуго Хуппертом — на основании мемуаров самого Хупперта [303]. Немецкий историк Р. Мюллер, проанализировав дневник Хупперта начала 1930-х гг., показал, что всю основную работу над “Экономическо-философскими рукописями 1844 г.” — до Хупперта — проделала к марту 1931 г. (до начала чистки) Анне Бернфельд-Шмюкле [304]. Она была женой и сотрудницей Карла Шмюкле — соученика и товарища Ф. Вайля по изданию Маркса и Энгельса; соответственно кто-либо из них мог привлечь Лукача для консультаций по расшифровке текста молодого Маркса (судя по интервью Лукача, это был именно Шмюкле, который был немцем в отличие от австрийца Хупперта — активного противника “правого” Шмюкле в партячейке ИМЭ). Следует также отметить, что после разрыва отношений между московским Институтом Маркса и Энгельса и партийным архивом СДПГ (1929 г.) в начале 1930-х гг. появились сразу две публикации текста “Экономическо-философских рукописей” Маркса: в двухтомнике “Исторический материализм”, выпущенном социал-демократическими философами Ландсхутом и Майером [305], и в третьем томе первого отдела MEGA. В рецензии на 6-й том MEGA, помещенной в 1933 г. в “Журнале социальных исследований” ИСИ, Лукач — как непосредственный участник процесса — отмечал, что только опубликованный в MEGA текст “Экономическо-философских рукописей” может претендовать на научную достоверность [306]. Эта работа, открывшая для XX в. молодого Маркса — не просто леворадикального экономиста и социолога, но мыслителя ранга Гегеля и Фихте, философа per se, обычно обозначается наряду с “Историей и классовым сознанием” как произведение, положившее начало всей традиции западного марксизма. Центральной и у молодого Маркса, и в “раннемарксистской” книге Лукача была тема отчуждения человека при капитализме, овеществления социальной деятельности, но также и революционного преодоления, “снятия” отчуждения. Однако непосредственная реакция самого Лукача на ранние философские сочинения Маркса была совершенно иной. В предисловии 1967 г. к “Истории и классовому сознанию” он указывал: “Я до сих пор помню тот ошеломляющий эффект, который произвело на меня утверждение Маркса, что объективность является главным материальным атрибутом всех вещей и отношений... Объективация является естественным средством, с помощью которого человек овладевает миром, и в качестве таковой она может быть как позитивным, так и отрицательным фактом... Это полностью разрушило теоретические основания того, что было теоретическим достижением "Истории и классового сознания". Книга стала для меня совершенно чужой”[307]. Напомним, что Лукач в течение нескольких лет отказывался методологически принять критику книги со стороны официальных инстанций Коминтерна — на рубеже 1930-х гг. речь шла уже о принципиальном пересмотре всей его мировоззренческой позиции. Самоотречение не было чисто вынужденным актом, произведенным под давлением внешних обстоятельств (как, например, признание ошибочными “Тезисов Блюма). Это была форма отказа от себя прошлого способом перехода к обновлению всей системы взглядов: так у него уже было ранее с книгой “Душа и формы” — после самоубийства Ирмы Зайдлер, с “Теорией романа” — после обращения в коммунизм. Отказ от революционного мессианизма в политике (отвержение “Тезисов Блюма” лишь сделало эту тенденцию более глубокой) и “примирение” — в духе Гегеля [308] — с реальностью сталинского социализма в сфере “чистой” философии сопровождались также полной переработкой исходных положений “Истории и классового сознания”. Поддержка Лукачем Сталина в 1930 г. отчасти может быть объяснена развернувшейся по инициативе последнего борьбой с “меньшевиствующим идеализмом” Деборина, который и был одним из главных критиков Лукача в предыдущий период[309]. О том, что критика идеализма Лукача не ушла в прошлое, свидетельствует изданная еще в начале 1930 г. в Москве книга “Против новейшей ревизии марксизма” с предисловием И. Луппола и большой статьей Л.А. Маньковского о теории “дематериализации” Лукача[310], а также обстоятельства прекращения работы Лукача в Москве. В ожесточенной полемике 1930 г. против Деборина и прежнего философского руководства имена западных коммунистических ревизионистов не раз всплывали в дискуссиях, особенно у сторонников Деборина, подчеркивавших свои заслуги в борьбе с идеализмом Лукача и обвинявших молодых “неистовых ревнителей” — Митина, Юдина и Ральцевича (которые вскоре были официально поддержаны Сталиным) — в смыкании со взглядами Корша в безудержной критике наследия Плеханова и II Интернационала [311].

Когда после процесса “Промпартии” в 1931 г. началась кампания против Рязанова, развернувшаяся в Институте Маркса и Энгельса [312] чистка (фактическим руководителем ее был ближайший сотрудник Сталина И. Товстуха) задела также работавших в нем иностранцев. При разборе 5 марта 1931г. дела Шмюкле один из членов комиссии по чистке заметил: “Тут есть целая группа немцев, присланная сюда специально КПГ. Все они занимали подозрительную позицию... Эти люди говорили типично правооппортунистические вещи. Стоит разобраться в полезности этих людей в Институте” [313]. Во время обсуждения персональных характеристик сотрудников ИМЭ Курта Никсдорфа, Фрица Зауэра и Валерии Кропп отмечалось: “Это не партийные люди. Видимо, они были во Франкфуртском германском Институте и Рязанов их оттуда перетащил сюда” [314]. За три дня до заседания комиссии на имя Товстухи было направлено письмо члена Президиума Исполкома Коминтерна О. Пятницкого, где, помимо прочего, давалась оценка и Георга Лукача, насчет которого “венгерские товарищи того мнения, что он честный и преданный работник, но по философским воззрениям не марксист”[315]. Работа Лукача в Институте была охарактеризована комиссией следующим образом: “Попал сюда недавно. Околачивался то в одной, то в другой комнате. Долго был без дела. Вообще, он философ, но Деборин его в качестве философа не приемлет, посадить его в философский кабинет невозможно. Пытались организовать специальный кабинет "философии истории" [316], в конце концов Лукач приютился в кабинете Маркса, где заведовал Рязанов. Политическая позиция, несомненно, с правыми моментами. Нет ярко выраженных (sic! — А. Д.), но правая окраска чувствуется. Как философ он известен как уклонист”. К этой оценке Лукача присоединился один из философов сталинского призыва, т.н. красных профессоров и борцов с “меньшевиствующим идеализмом” Деборина, П. Юдин: “Безусловно, один из образованных людей. Не марксист, идеалист. Оставить на работе в кабинете философии затруднительно. Можно посадить лишь на специальную работу. Был народным комиссаром Венгерской республики. Подавал заявление насчет признания своих ошибок”. Резолюция комиссии по Лукачу гласила: “Откомандировать. Оставить это впоследствии вне общего списка” [317]. Аналогичные решения были вынесены также в отношении многих вышеупомянутых сотрудников ИМЭЛ (в т. ч. Шмюкле, который затем работал в МОРП и журнале “Интернациональная литература”). Особый случай Лукача состоял, очевидно, в его давнем коминтерновском опыте, с чем и оказалась связана последующая работа Лукача в Германии.

Итогом начатых Лукачем поисков “аутентичного”, подлинного марксизма (его совершенно не удовлетворяла “ортодоксия” Меринга или Плеханова) в последние десятилетия его жизни станет проект создания всеобъемлющей “социальной онтологии”. А в 1930-1940-е гг. ключевым пунктом социально-исторической тотальности, своего рода местом обретения смысла всего освободительного движения и философского самосознания переживаемой эпохи, была для Лукача сфера эстетического. На полтора десятилетия его ближайшим соратником в поисках оснований марксистской эстетики — не как академической “науки о прекрасном”, но как целостного философско-исторического мировоззрения — стал тогдашний секретарь редакции “Архива Маркса и Энгельса”, 27-летний Михаил Лифшиц, с которым Лукача познакомил Д. Рязанов [318]. Но прежде чем осуществить этот замысел, Лукачу еще предстояло провести полтора года непосредственно в Веймарской Германии, куда его, по шутливому выражению Рязанова, “коминтернировали” соответствующие инстанции, и стать участником ее бурной литературно-идеологической жизни. Здесь Лукач возобновит связи с кругом франкфуртских теоретиков (но уже не соратников по коммунистическому движению — как было еще во время “Марксистской рабочей недели” весной 1923 г. в Тюрингии). Именно с 1930 г. под руководством Макса Хоркхаймера в Институте социальных исследований — при особом внимании к проблемам эстетики и культуры — начала складываться программа марксистских социальных исследований, которая в итоге стала основой уже неклассического понимания марксизма.

Подводя итоги рассмотрения периода 1923-1930 гг. — начального в истории западного марксизма, или неомарксизма, — можно сформулировать следующие выводы.

1. “Левый марксизм” начала 1920-х гг. был теоретическим выражением кризиса капиталистического общества после Первой мировой войны и надежд радикальной интеллигенции на его близкий конец. Отличная от позитивистского “естественнонаучного” видения марксизма периода II Интернационала, эта доктрина была развита и обоснована в трудах Корша и Лукача (1923 г.) и во многом использована при формулировке теоретической программы Франкфуртского Института социальных исследований.

2. Подчинение КПГ руководству Коминтерна и ВКП(б) (т. н. большевизация) начиная с 1925-1926 гг. привело к дистанцированию части теоретиков Франкфуртского Института от компартии и от активной политической деятельности вообще, что вполне отвечало проводимой директором ИСИ К. Грюнбергом линии на “академизацию” марксизма.

3. Тезис Коминтерна об “относительной стабилизации капитализма” в 1924-1927 гг. был отвергнут как “оппортунистический” Коршем и позитивно воспринят — в духе “революционной реальной политики” — Лукачем. Хотя Корш и был исключен из КПГ как “ультралевый” в мае 1926 г., новый поворот коммунистической стратегии влево в 1928 г. не обратил его заново к Коминтерну — в отличие от Р. Фишер, А. Маслова и др.

4. Уход Лукача из большой политики после резкой критики “Тезисов Блюма” и начало его знакомства с наследием молодого Маркса (в Институте Маркса и Энгельса в 1930 г. в Москве) стали для него рубежом в окончательном принятии советской действительности в качестве ориентира для собственной теоретической и мировоззренческой позиции.

 

Литература

(Точность воспроизведения немецких и венгерских слов не гарантирована)

246 В качестве обоснования своего отрицательного вердикта по поводу хабилитации Беньямина Корнелиуе опирался также на отзыв своего ассистента Хоркхаймера (Burkhardt Under, “Habilitationsakte Benjamin. Ober ein "akademisches Trauerspiel" und uber ein Vorkapitel der "Frankfurter Schute" (Horkheimer, Adorno)”, in Burkhardt Under (Hg.), Waller Benjamin im Kontext. 1. Aufl. Konigsten / Ts.: Athenaum, 1985, S. 332).

247 Werner Fuld, Walter Benjamin. Zwischen der Stullen. Eine Biographic. Munchen: Hansel Verlag, 1979, S. 159.

248 “О встречах с Д. Лукачем (Из воспоминаний М. Лифшица)”, Философские науки, 1988, № 12, с. 77, 78.

249 См.: Istvan Hermann, Die Gedankenwell von Georg Lukacs. Budapest: Akademiai Kiado, 1978, S. 200.

250 Walter Benjamin, Gesammelte Schriften, Bd 3, S. 171.

251 РГАСПИ. Ф. 71, on. 50, папка № 3, л. 209 об.

252 В автобиографии Лукача, присланной им в Институт Ленина в 1928-1929 гг., работа датирована 1925 г. (Там же. Ф. 347, оп. I, д. 138, л. 208 об.).

253 Там же. Д. 188. Она сохранилась лишь частично и была опубликована только в 1996 г. (Georg Lukacs, Chvostismus und Dialektik. Budapest: Aron Verlag, 1996 (Ausgabe der Zeitschrift “Magyar Filozofiai Szemle”)).

254 РГАСПИ. Ф. 329, оп. 2, д. I, л. 36-37 (письмо от 19 января 1926 г.). Вместе с тем в своих поздних работах, особенно в написанной в тюрьме рукописи “Философские арабески”, Бухарин отошел от своего прежнего позитивистского понимания марксизма и стал гораздо ближе к активистской философии в духе концепции Грамши или Лукача 1920-х гг. (см.: Александр Огурцов, “Неизвестный Н.И. Бухарин”, Вопросы философии, 1993, № 6, с. 5).

255 Прокофьев П. [Дмитрий Чижевский], “"Советская" философия”, Современные записки, 1927, № 33, с. 494-495.

256 Евразия, 1929, № 9, с. 8. Об Э.Э. Литтауэр см.: Галин Тиханов, “Полемика вокруг формального метода: П. Медведев и евразийцы”, Бахтинский сборник. Саранск, 2000, вып. 4, с. 116—118.

257 Особенно это относится к “Очеркам истории диалектики в новой философии” (1924, 1930) Асмуса и отчасти к исследованию Т.И. Райнова “Отчуждение действия”, опубликованному на страницах “Вестника Коммунистической Академии” в 1925—1926 гг. Подробнее об этом см.: Александр [H.] Дмитриев “Академический марксизм 1920—1930-х гг. и история академий: случай Шебунииа”, Новое литературное обозрение, 2002, № 54, с. 35—36. 4

258 Georg Lukacs, “Vorwort [1967]”, in Georg Lukacs, Werke. Bd 2. Fruhxhriften. Geschichte und KlassenbewuBtsein. Neuwied; Berlin: Luchterhand, 1968, S. 31.

259 Как свидетельствуют уже упомянутые письма Лукача Рязанову (от 29 июля и 4 декабря 1924 г.), статья о Мозесе Гессе была подготовлена Лукачем уже в 1924 г. (РГАСПИ. Ф. 71, оп. 50, папка № 3, л. 208, 209).

260 Георг Лукач, “Литературное наследие Лассаля”, Вестник Коммунис-тической Академии, 1924, № 7, с. 406.

261 Ср.: “Каждый хочет быть лучше окружающего мира и считает себя лучше его. Тот, кто на самом деле лучше, лишь выражает этот мир лучше других” (Г.В.Ф. Гегель, Работы разных лет: В 2-х т.: Пер. с нем. Москва: Мысль, 1971, т. 2, с. 546).

262 Георг Лукач, “Новая биография Мозеса Гесса”, Архив К. Маркса и Ф. Энгельса, 1927, кн. 3, с. 444. Здесь можно увидеть не только расставание с собственными устремлениями предыдущего периода, но и своего рода спор с утопическим мышлением Эрнста Блоха, построенным на усмотрении в настоящем специфических “следов” будущего, еще-не-ставшего.

263 Karl Kautsky, “Rezension von: Korcch К. "Marxismus und Philiosophie"”, Die Gesellschaft, 1924, N 6, S. 310-311.

264 Точнее, в более поздней редакции этого знаменитого очерка, где и появилась запомнившаяся Лукачу характеристика.

265 Подробнее см.: В.В. Шевцов, “Лев Троцкий и Макс Истмен: история одной дружбы”, Новая и новейшая история, 1990, № 6, с. 149-156.

266 Georg Lukacs, “Lassale als Theoretiker der VSPD (Sammelrezension)”, in Georg Lukacs , Organisation und Illusion. Politishe Aufsatze. III. Neuwied: Luchterhand, 1975, S. 192-193 ()впервые опубликовано в Die Internationale, 1924, Jg. 7 , H. 19/20). В более общем виде на эту же перемену относительно понятия “примерения” указывает и М. Лёви (Michel Lowy, Georg Lukacs – from Romantism to Bolschewism, London , New Left Books, 1979, p.172)

267 М. Lackd, Politik, Kultur, Literatur. Beitrage zur publizistischen Tstigkeit von Georg Lukacs in der zweiten Halfte der 20. Jahre. Budapest: Akadimiai Kiado, 1980, S. 28.

268 Eva Karidi, Eva Fekete (Hg.), Georg Lukacs. Sein Leben in Bilder, Selbstzeugnissen und Dokumenten. Stuttgart, 1981, S. 129.

269 Victor Zitta, Georg Lukacs's Marxism. Alienation, Dialectics, Revolution. A Study in Utopia and Ideology. The Hague, 1964; см. также письмо Лукача Иштвану Месарошу от 26 апреля 1965 г. (Архив Лукача в Будапеште). Проблему Лукач—Нафта обсуждал также в начале 1960-х гг. известный исследователь мифов Карл Кереньи (Karl Kerenyi, “Thomas Mann und der Marxist”, Neue Zuricher Zeitung, 8. Juni 1963).

270 См.: Max Horkheimer, Gesammelte Schriften, Bd II, S. 399-400.

271 Theodor Adorno, Ernst Krenek, Briefweschsel. Frankfurt am Main: Suhrkamp, 1974, S. 46 (письмо от 7 октября 1934 г.).

272 Об этом писал впоследствии Пауль Хонигсхайм (Paul Honigsheim, “Zur Hegelrenaissance in Vorkriegs-Heidelberg. Erkenntnissoziologische Beobachtungen”, Hegel-Studien, 1963, Bd 2, S. 294).

273 В своих воспоминаниях М. Поппер-Лукач писала: “Сегодня я вижу в этом мостик к его переходу в коммунизм, который являлся для него своего рода религией. Он был идеалист” (Maria Popper-Lukacs, “Erinnerungen an das Elternhaus”, Lukacs 1998/1999. Jahrbuch der

Intemationalen Georg-Lukacs-Gesellschaft. Padeborn, 1999, S. 208).

274 Judith Marcus, Georg Lukacs and Thomas Mann. A Study in the Sociology

of Literature. Amherst, 1987, p. 48-50. 320

275 Georg Lukacs, Record of a Life. An Autobiographical Sketch: Ed. by Fstvin Eorsi. London: Verso, 1983, p. 95—96; см. также материалы их переписки конца марта 1927 г.: Архив Института политической истории (Будапешт), № 878 - 8/151 - 60-62 lap.

276 Thomas Mann und Ungarn. Budapest: Corvina, 1977, S. 340.

277 С февраля по май 1929 г. Лукач нелегально работал в Будапеште, возглавляя подпольную деятельность компартии (Александр Стыкалин, Дьердь Лукач— мыслитель и политик. Москва: Саганенко, 2001, с. 74-75).

278 П. Андерсон даже указывает, что Лукач был в этот период Генеральным секретарем партии (Перри Андерсон, Размышления о западном марксизме, с. 42).

279 Всю историю с подготовкой и критикой “Тезисов Блюма” см.: Bela Kirschner, A Blum-teysek: A KMPstrategiai vonalfrak alakulasa, 1928-1930. Budapest: Kossuth, 1988.

280 Georg Lukacs, Demokratie und Diktatur, S. 170; полный текст — S. 139-197.

281 Peter Ludz, “Der Begriff der "demokratischen Diktatur" in der politischen Philosophic von Georg Lukacs”, in Georg Lukacs. Festschrift fur 80. Geburtstag. Neuwied: Luchterhand, 1965, S. 41.

282 George Lichtgeim, Georg Lukacs. London: The Viking Press, 1970, p. 45.

283 M Yvon Bourdet, “Georg Lukacs in Wiener Exil (1919-1930)”, in Geschichte und Geseltschoft. Festschrift fur Karl R. Stadler zur 60. Geburtstag. Wien, 1974, S. 323-324.

284 Michel Lowy, “Lukacs and Stalinism”, New Left Review, 1975, N 91, p. 35.

283 Georg Lukacs, Demokratie und Diktatur, S. 174.

286 Цит. по: Ferenc Tokei, “Lukacs and Hungarian Culture”, in Philosophy and Culture. Studies from Hungary. Budapest: Akademiai Kiado, 1983, p. 286.

287 Georg Lukacs, Record of a Life, p. 78.

288 РГАСПИ. Ф. 495, on. 40, д. 7, л. 151.

289 Gyorgy Borsanyi, The Life of a Communist Revolutionary, Bela Kun: Transl. from Hungarian. New York: Athlantic Research and Publications, 1993 p. 367-368.

290 Стенограмму обсуждения см.: РГАСПИ. Ф. 495, on. 3, д. 128, л. 1-65. Докладчик по венгерскому вопросу — Д.З. Мануильский — подчеркивал в своем докладе на Политсекретариате ИККИ международную значимость принимаемых решений (см.: Яков Драбкин (ред.), Комин-терн и идея мировой революции. Документы. Москва, 1998, с. 696-700).

291 РГАСПИ. Ф. 495, оп. 4, д. 3, д. 70.

292 Там же. Оп. 3, д. 128, л. 72-73; см. также: Internationale Presse-Korrespondenz. (Inprekorr), 1929, N 117, S. 2747. На Белу Куна как наиболее вероятного автора “Открытого письма” указывают текстуальные совпадения приводимых в нем оценок “Тезисов Блюма” с предлагаемыми Куном для Венгерской комиссии ИККИ мерами по оздоровлению КПВ: “Тезисы Блюма означают взгляды, уже стоящие за пределами большевизма. Эти тезисы утверждают характер и перспективы развития революции как буржуазно-демократической, рассматривают К. П. как партию демократических реформ и предполагают борьбу с фашизмом на почве демократии, ликвидируют роль К.П. Они упускают из вида дифференциацию крестьянства, охватывают вес крупное крестьянство, просматривают весь третий период. Они являются выражением указанных антимарксистских, антиленинских теорий идеалистического философа Блюма” (РГАСПИ. Ф. 495. оп. 40. д. 7, л. 96).

293 Решения, тезисы и воззвания Конгрессов Коминтерна и Пленумов ИККИ. 1919-1932, с. 876, 885-886. Одним из авторов этого нового левого поворота был обычно расцениваемый как “правый” Бухарин. Именно в его речи на VII расширенном Пленуме ИККИ впервые зашла речь об окончании стабилизации капитализма и начале новой фазы обо-стрения межклассовых противоречий на Западе (Пути мировой революции. VII расширенный Пленум ИККИ. Стеногр. отчет. Москва; Ленинград, 1927. С. 28-29).

294 РГАСПИ. Ф. 495, оп. 142, д. 242, л. 53.

295 Geonj Lukacs, “Gelebtes Denken”, New Hungarian Quarterly, 1981,

vol. 23, p. 85.

296 Georg Lukacs, “Vorwort [1967]”, in Geonj Lukacs, Werke. Bd 2. Fruhxhriften.

Geschichte and Klassenbewuβtsein, S. 32.

297 Georg Lukacs, Record of a Life, p. 122.

298 Виктор Серж, От революции к тоталитаризму: воспоминания революционера: Пер. с фр. Оренбург Оренбургская книга, 2001, с. 234.

299 Цит. по: Александр Ватлин, Коминтерн: первые десять лет. Москва: АИРО - XX век, 1993, с. 117.

300 Laszlo Sziklai, After the Proletarian Revolution. Ceorg Lukacs's Marxist Development. 1930-1945. Budapest: Akademiai Kiado, 1992, p. 128-155.

301 РГАСПИ. Ф. 374, on. I, д. 9, л. 18, 32.

302 Georg Lukacs, Record of a Life, p. 197.

303 Laszlo Sziklai, After the Proletarian Revolution, p. 278, n. 47.

304 Reinhard Muller (Hg.), Die Sauberung. Moskau 1936: Stenogramm elner geschlossenen Parteiversammlung. Reinbeck bei Hamburg: Rowohlt, 1991, S. 60, 145 (Anm. 106). Это подтверждает и отчет Цобеля о подготовке MEGA, написанный в марте 1931 г. (“Stand und Perspektiven der Herausgabe der MEGA”, in Elena Arzanova et a). (Hg.), David Borisovit Rjazanov und die erste MEGA, S. 136). См. также публикацию дневника Хупперта: Reinhard Muller, “"Das grosse Reinemachen" 1931. Die "Sauberung" des Marx— Engels-Institute im Moskauer Tagebuch Hugo Hupperts”, in Stalinismus und das Ende der ersten MEGA (1931-1941), S. 347—370 (о поручении завершить практически готовые материалы третьего тома см. S. 366—367; крайне неприязненные высказывания о “ревизионисте” Лукаче, “нашедшем приют” у Рязанова, см. S. 360).

305 Siegfried Bahne, “Zur Geschichte der ersten Marx—Engels-Gesamtausgabe”, S. 151-152.

306 Zeitxhrift fur Sozilforschung, 1933, Jg. 2, H. 2, S. 280.

307 Georg Lukacs, “Vorwort [1967]”, in Georg Lukacs, Werke. Bd 2. Fruhschnften. Geschichte and KlassenbewuBtsein, S. 38—39.

308 Еще в 1923 г. ГГ. Шпет, на примере русской версии “примирения с действительностью” у Белинского и Бакунина в 1830-е гг., продемонстрировал комплексный и неоднозначный характер этого понятия у Гегеля, указывая вслед за многими авторами на различение у него категорий бытия, разумной действительности и наличной данности (Густав Шпет, “К вопросу о гегельянстве Белинского (этюд)”, Вопросы философии, 1991, № 7, с. 123—143). К сожалению, эта работа осталась тогда неопубликованной.

309 М. Лифшиц в мемуарах, хранящихся в будапештском Архиве Лукача, вспоминал о горячих спорах рубежа 1920—1930-х гг. в Институте Маркса и Энгельса с линией Деборина (см.: LaszB Sziklai, After the Proletarian Revolution, p. 275, n. 52).

310 Л. Маньковский, “Марксизм Георга Лукача”, в кн.: Иван Луппол (ред.) Против новейшей критики марксизма. Сборник критических очерков. Москва; Ленинград: Госиздат, 1929, с. 1—49. Эта работа, подготовленная в Институте красной профессуры в 1927—1928 гг., во многом повторяет разносную критику Лукача Дебориным и особенно Рудашем; кроме того, в ней использованы встречающиеся у Рудаша политически небезопасные уподобления взглядов Лукача “антиленинским” концепциям Богданова.

311 См.: И. Разумовский, “Борьба с международным ревизионизмом на философском фронте”, Под знаменем марксизма, 1930, № 5, с. 67; С. Новиков 1) “О либерально-меньшевистском и марксистско-большевистском понимании этики (Этика М. Фурщика)”, Там же, № 7—8, с. 183-186; 2) “Воинствующая путаница (Философские подарки тт. Ральцевича и Митина)”, Там же, с. 61—67. Как свидетельствует выступление Лукача в партячейке ИМЭ в конце 1930 г., он не воспользовался кампанией против Деборина, чтобы посчитаться за прежние столкновения (Вячеслав Середа, Александр Стыкалин (ред.), Беседы на Лубянке. Следственное дело Дьёрдя Лукача. Материалы к биографии. 2-е изд. Москва, 2001, с. 86).

312 Именно тогда Институт Маркса и Энгельса был слит с Институтом

Ленина и превращен в Институт Маркса—Энгельса—Ленина.

313 РГАСПИ. Ф. 374, оп. 3, д. 44, л. 45. Материалы заседаний комиссии по чистке в настоящее время переведены на немецкий язык Я. Рокитянским и опубликованы (см.: Stalinismus und das Ende der ersten MEGA 1931-1941, 5. 23-120).

314 РГАСПИ. Ф. 374, оп. 3, д. 44, л. 45. Фриц Зауэр (1904-1938) действительно был сотрудником Франкфуртского ИСИ и защитил в 1929 г. написанную у Грюнберга диссертацию “Сущность, функции и тенденции развития социальной политики и отношение социал-демократии к социальной политике до 1914 г.”; член КПГ с 1927 г., сотрудник ИМЭЛ до 1936 г., репрессирован.

315 РГАСПИ. Ф. 374, оп. 3, д. 44, л. 116.

316 О том, что кабинет философии истории так и не был создан,

вспоминал и М. Лифшиц: (см.: Laszlo Sziklai, After the Proletarian Revolution, р. 279, п. 18).

317 Вячеслав Середа, Александр Стыкалин (ред.), Беседы на Лубянке, с. 87.

318 См. об этом в незавершенном предисловии М.А. Лифшица: Михаил Лифшиц, Собрание сочинений: В 3-х т. Москва: Изобразительное искусство, 1984, т. 1, с. 5-6; см. также недавнюю публикацию В.Г. Арсланова из архива Лившица: Михаил Лифшиц, “Лукач”, Вопросы философии, 2002, № 12, с. 107-110 и след.

 Главы из монографии "Георг Лукач и ранняя Франкфуртская школа(1920-30е гг)". Спб, Изд-во Европ.ун-та в Спб; М.Летний сад , 2004, 528с. Стр 310- 335

 

>

Версия для печати [Версия для печати]

Гостевые комментарии: [Просмотреть комментарии (0)]     [Добавить комментарий]



Copyright (c) Альманах "Восток"

Главная страница