О ситуации в России
  Главная страница

Круглый стол

Круглый стол. Обсуждение книги Л.В. Милова “Великорусский пахарь и особенности российского исторического процесса” М., 1998.

 

29 сентября и 16 октября 1998 года в Центре теоретических проблем исторической науки состоялся круглый стол, посвященный обсуждению монографии члена-корреспондента РАН, заведующего кафедрой истории России до XIX века проф. Л.В.Милова “Великорусский пахарь и особенности российского исторического процесса” (М., 1998). В дискуссии приняли участие д.и.н. проф. В.А. Федоров, д.и.н. проф. С.В. Воронкова, д.и.н. проф. Н.И. Цимбаев, д.и.н. проф. Н.Б. Селунская, д.и.н. проф. Н.В. Козлова, д.и.н. проф. В.И. Моряков, к.и.н. доц. А.С. Орлов, к.и.н. доц. Л.Н. Вдовинa, д.и.н. проф. Е.И. Пивовар - (все - истфак МГУ), д.физ.мат. наук Г.В. Гивишвили (философ. ф-т МГУ), к.географ.н. доц. В.А. Жук (геогр. ф-т МГУ), д.и.н. Б.Н. Флоря (Институт славяноведения РАН), д.и.н. проф. А.К. Соколов, д.и.н. Е.Н. Швейковская, д.и.н. А.А. Горский (все - ИРИ РАН), д.и.н. проф. А.И. Комисаренко (РГГУ), д.и.н. проф. Н.А. Проскурякова (МГПУ), д.и.н. Л.П. Репина (ИВИ РАН), д.и.н. А.Л. Ястребицкая (ИНИОН), сотрудники, аспиранты и студенты московских вузов.

Открывая заседание, руководитель Центра проф. Е.И.Пивовар остановился на значимости и научной новизне труда Л.В.Милова прежде всего с точки зрения теоретико-методологической тематики и междисциплинарности подходов к решению проблем, а также его роли в деле повышения качества учебного процесса. Это проявилось в характеристике автором взаимосвязи различных аспектов аграрной истории страны и истории быта, социально-экономической истории и исторической географии, этнологии и истории культуры. При этом труд Леонида Васильевича демонстрирует научную эффективность синтеза гуманитарного и естественнонаучного знания. Автор привлекает достижения таких наук как география, почвоведение, климатология, гидрология и др.

При этом автор не просто отдает дань популярной в настоящее время в мире проблематике истории повседневности. Обсуждаемая монография представляет собой соединение теоретико-историографического и конкретно-исторического исследования. Автор представил свою точку зрения на “специфику российского исторического процесса” (с.3) и “роль природно-географического фактора в истории народов России и Российского государства” (с.4). Уже во введении он ставит вопрос: как жил и вел свое хозяйство великорусский крестьянин при сочетании неблагоприятных климатических условий и малоэффективных экстенсивных систем земледелия?

Первая часть работы состоит из одиннадцати очерков, характеризующих системы земледелия, виды сельскохозяйственного труда (пахота, сев и т.д.), урожайность, трудовые затраты крестьянских семей и уровень реализации их трудовых усилий, а также историю крестьянского быта - жилища, одежды, пищи и др.

Вторую часть работы составляет изложение авторской позиции по ключевым вопросам социально-экономической истории России: происхождение крепостничества, роль крестьянской общины, особенности генезиса капитализма в России. Вывод автора о складывании российской государственности при важнейшей роли природно-географического фактора в развитии страны является итогом всего исследования и имеет существенное значение как для аграрной и социальной истории в целом, так и в общем контексте исторического познания.

 

Вступительное слово Л.В.Милова:

Прежде всего, я хотел бы выразить свою благодарность всем тем, кто пришел и намерен участвовать в обмене мнениями по поводу того, что я написал. В наши дни это особенно дорого, потому что время тяжелое и забот у каждого сверх головы, и такое отношение — это величайшая ценность. Большое спасибо.

Что касается замысла, то я коротко могу сказать следующее. Я и как студент, и как аспирант, и как, в дальнейшем, и преподаватель, и исследователь, шел по хорошей, торной дороге, где были сигнальные огни, барьеры в опасных местах, все мы опирались на классиков марксизма, — и все было прекрасно. Когда же я начал углубляться в материал, то стали возникать вопросы, которые я далеко не сразу смог решить. В частности, я хочу упомянуть об одном эпизоде. В аспирантские годы, когда я работал над диссертацией, имеющей довольно нудное название “Экономические примечания Генерального межевания как исторический источник”, затем издавая книгу, когда я добавил в название работы более или менее вразумительный подзаголовок — “К истории русского крестьянства и сельского хозяйства”, я вплотную соприкоснулся с фундаментальным “камеральным” (то есть имеющим отношение к финансам) описанием российской экономики. Сидящий здесь ви-за-ви Аркадий Иванович занимался этим источником и хорошо его знает. Тогда итоговая обработка массового статистического материала поставила передо мной множество вопросов, но решал я их (как я теперь понимаю) не совсем точно. Потом уже, взрослея, я стал ко многим вопросам, связанным с закономерностями экономического развития и с конкретным состоянием экономики, относиться более вдумчиво, и критично, анализировать материал. Основная слабость, которую я тогда в себе обнаружил, — это склонность к конформизму. Мы были воспитаны в эпоху, когда “все решали кадры”, “все решали массы”, и “не было бы таких крепостей, которых бы не брали большевики”. Поэтому я, вполне естественно, вместе с другими исповедывал тезис, что географический фактор — это выдумка буржуазной науки, и никакого значения он не имеет. Конечно, все мы изучали, как в разных регионах крестьяне сеяли, как они пахали и т.п., но особенно в специфику российских условий никогда не вникали. Первым предупредительным сигналом на моем пути была работа Николая Леонидовича Рубинштейна о сельском хозяйстве России во второй половине XVIII в. В ней, в частности, дана фундаментальная сводка данных Экономических примечаний к Генеральному межеванию и губернаторских отчетов по пашенным наделам и реальным посевным площадям. И когда Николай Леонидович сопоставил эти данные (а он крупно это делал, по регионам), то получилось, что у крестьян земли было мало (в Нечерноземье — это 3 десятины на мужскую душу), но, оказывается и она вся не засевалась. В рецензиях и в откликах особенно мне запомнилось мнение Виктора Корнелиевича Яцунского (я его непосредственно слышал, когда он об этом говорил). Он вообще не понимал, “что это такое”, когда из 3 десятин засевалось около 1,2 десятин. Ведь с точки зрения агрономической это невозможно объяснить. Нелепость данной ситуации надолго запомнилось мне и неясность понимания подспудно давила на сознание. Постепенно я пришел к пониманию того, что в основе такого парадокса лежит природно-географический фактор, который имеет решающее значение для судеб нашей страны.

Впервые эти взгляды я высказал в статье, которая была опубликована в 1985 году в журнале “История СССР”, № 3. Конечно, в статье это все было очень лаконично изложено, так как в центре был анализ актового материала, и, мне кажется, прошло это незаметно. Все обратили внимание на оценку общины, ее роль, на снецифику развития землевладения, на становление феодальной собственности, но о затрагиваемых сейчас моментах я не слышал ничего. Потом, через несколько лет, мне удалось сделать доклад на Отделении истории РАН (Иван Дмитриевич Ковальченко очень приветствовал этот шаг). Это было в мае 1990 г. А потом я решил выступить в широкой печати. Первая газета, куда я написал статью, — была “Литературная газета”. Материал лежал там очень долго, месяцев через пять пришел ответ примерно такого содержания: “Ваша власть кончилась, теперь мы будем устанавливать закономерности развития, Вашу статью мы не печатаем”. Пришлось послать материал в “Известия”. “Известия” ответили мгновенно — мне позвонили по телефону, и редактор, который прочитал статью, сказал: “Вы знаете, Вы, пожалуй, правы, но мы это не опубликуем”. Потом я обратился в наш тогда самый пиететный орган — фроловскую “Правду” — туда послал статью. Там меня мурыжили, вот не поверите, два с половиной года! Сил моих уже не было! И в последние полгода я в отчаянии параллельно дал это в “Независимую газету”. Но в “Независимой газете” при очень корректном отношении тоже полгода ушло, потому что они тоже, видимо, боялись публиковать. И только, по словам редактора, имевшего со мной дело, авторитет Виктора Петровича Данилова помог. Вероятно, главный редактор В.Т.Третьяков с ним говорил. И, когда В.П.Данилов дал “добро”, он решился опубликовать. Вот такая была история. Но, как это бывает, первая реакция на какое-то новое наблюдение: “этого не может быть”, затем наступает период раздумья — “в этом что-то есть”, а потом наступил очень быстро и третий этап — “кому уж это не ясно!?”. И через полгода — год в прессе стали появляться статьи, где географическому, природно-климатическому, в частности, фактору, стало уделяться большое внимание, этот вопрос стал рассматриваться уже всерьез. А совсем недавно в той же “Независимой” (видимо, редакция уже забывает, что она когда-то печатала) была опубликована статья В.Сироткина, которая содержит приблизительно те же идеи, но, естественно, подкреплены они более поздним материалом. Однако он выступает уже как “независимый” автор этой идеи и этого положения. Больше того, где-то через неделю или две я читаю в откликах на последней странице, что, оказывается, Академия погранслужбы впервые выдвинула эту идею. Там отчаянно защищается приоритет. Все это очень приятно в конечном итоге. Но я хочу подчеркнуть, до сих пор очень большой круг нашей интеллигенции мыслит по-прежнему, т.е. “мы такие же, как Западная Европа, стоит нам переставить стулья и сесть по-иному, и у нас все пойдет так же, как и там”. К сожалению, у этих предубеждений очень прочные позиции. Хотя, я подчеркиваю, что значительная часть людей, кажется, уже мыслит по-иному.

Теперь два слова о замысле. Конечно, мне хотелось работать на самом раннем материале, но такого материала нет. Здесь мной был выбран оптимальный вариант. Т.е. с точки зрения хронологической, это должен был быть самый ранний период, который мог бы дать более или менее полноценный материал, в равной мере освещающий (почти исчерпывающе) все вопросы, связанные с состоянием уровня развития производительных сил и состоянием крестьянского хозяйства. Поэтому был избран XVIII век. Я пытался исследовательски реализовать своего рода горизонтальный срез, по существу характеризующий российскую крестьянскую цивилизацию. Но опираясь на этот фундамент, я считал себя в праве делать экскурсы и более ранний и в более поздний периоды, чтобы была какая-то возможность дать целостную характеристику нашего социума, социума Средневековья и позднего Средневековья (как я условно это называю), чтобы в итоге дана была типологическая характеристика всего пути развития русской истории. Насколько мне это удалось, не мне судить.

 

Выступление д.и.н., проф. А.И. Комисаренко (РГГУ):

Изучение закономерностей развития сельскохозяйственного производства происходило одновременно в рамках разных научных дисциплин - экономических, сельскохозяйственных (агрономических) и географических, однако во многих случаях важный вклад в формирование наших современных знаний и методов исследований в этой области оказывали и другие науки, как естественные, так и общественные - среди которых на приоритетном месте в последнее время, в эпоху аграрных симпозиумов, начавшуюся 40 лет тому назад - в 1958 году - оказалась наука историческая. Труд Леонида Васильевича Милова - прямое тому доказательство. Историческая наука стала успешно преодолевать несколько натуралистическую трактовку зависимостей сельскохозяйственного производства от природной среды (характерную, например, для старой исторической и географической литературы, к примеру, работ А. Михайлова “ Очерки природы и быта Беломорского края России (Спб. 1868) или Словцова о неурожаях в России (Спб. 1859) и видеть их в общем контексте природно-социологической системы. Обоснованный Леонидом Васильевичем тезис о том, что “простой возврат к восстановлению в историографии отечественной истории постулатов С.М. Соловьева сейчас уже недостаточен”, а необходим и учет всей “социально - экономической истории России и особенно крестьянства” получил прекрасное воплощение в его работе. В этом аспекте исследование Л.В. Милова на новой базе, именно на фундаменте еще до конца не осознанных нами результатов активнейшего и мощнейшего освоения достижений исторической науки по аграрной истории, предпринятого в 50-90 - е годы, продолжает традиции историко - аграрной науки прошлого века, начатой описаниями отдельных местностей России Л. Челищева, П. Палласа, А. Болотова и первым теоретическим исследованием об экономических законах размещения сельского хозяйства ( И. Тюнен “Изолированное государство” 1826г.)

Одиннадцать очерков части I-ой - “Великорусский пахарь в XVIII столетии” на основе чрезвычайно разнообразных источников, отражающих специфику паровой системы, ассортимент посевов и уровень урожайности, объем физических усилий великорусского крестьянина во всем цикле сельскохозяйственных работ и т.д. показали, что природная среда является условием, наиболее резко территориально дифференцирующим сельское хозяйство. Историко - экономическая интерпретация природных условий в книге - это точное авторское соизмерение народно–хозяйственной эффективности тех или других способов использования земель, тех или других производственных форм сельского хозяйства в разных типах природной среды. Вот наглядный пример ( а таковых в книге великое множество и они все по-своему интересны) - на с. 114 помещен параграф с характерным подзаголовком: “ Москва и Тверь рядом, а все по-разному” - в нем с исключительной ясностью показаны различия в сроках и нормах высева сельскохозяйственных культур с указанием на то, как пишет Леонид Васильевич, вполне очевидное, “что разнообразие сроков высева, хотя они и различались нескольким днями, определяло жесткое соблюдение традиций и учет особенностей микроклимата, почвы и т.п. ( речь идет о возделывании пшеницы-ледянки, пшеницы яровой, гороха, льна, конопли и т.д.). Практическое земледелие в этих условиях, как замечает автор, исходило прежде всего из принципа “экономии и целесообразности, а не.... непременного увеличения урожая”.(с.127).

Думается, что ключевое место в первом разделе монографии имеет очерк пятый - “Что такое сам -3 или сам -7. Какие урожаи были в России”, в котором как бы сконцентрирован огромный запас данных о воздействии на конечный результат земледелия, как минимум трех факторов - качества плодородия почв, погодных условий и агротехнических приемов. Опираясь на топографические описания по губерниям (а это пожалуй, самое объемное использование в нашей литературе этого вида источников), Леонид Васильевич анализирует данные по Московской, Тверской, Архангельской, Вологодской, Пермской и иным губерниям и приходит к аргументированным наблюдениям о том, с какою тщательностью крестьяне выбирали способ хозяйствования на земле, находя эффективные приемы интенсификации производства, приводившие при удабривании к повышению урожая серых хлебов в 2 - 3 раза.

Вместе с тем в монографии мы находим всестороннее объяснение причин общих и региональных неурожаев; мне кажется, что автор нашел природный верный исток, определявший, наряду с другими факторами, повышение хлебных цен в России 60-х г.г. начала ХVIII века, начавшийся тогда пятилетний цикл дождливой погоды, приведший к переувлажнению пашни в нечерноземной зоне. Историки - аграрники высоко оценят сводную таблицу 1.9 об урожайности в Европейской России (в самах) за последнее двадцатилетие ХVIII века, которая представляет итоги критического сравнительного анализа разнородных материалов топографических описаний отчетов губернаторов, - это позволило увидеть куда более точную и конкретную картину урожайности в зоне рискованного земледелия - урожайности низкой в целом, несмотря на почти максимальные трудовые усилия русского крестьянина, чем в известной работе Н.Л. Рубинштейна, которому губернские отчеты не всегда казались вполне достоверным источником.

Материалы, введенные в научный арсенал Л.В. Миловым, неопровержимо доказывают, что в европейской части России ХVIII веке низкий уровень урожаев наблюдался в подавляющей части зоны дерново -подзолиcтых почв, особенно низкий - на территориях, где господствуют легкие почвы, в частности на всем пространстве Мещерской низины, менее низкий там, где почвы формируются на лессовидных суглинках, а также в опольях (где распространены почвы типа серых лесных). На этом фоне выделяется относительно повышенной урожайностью территории, где постепенно в ХIХ веке создаются районы пригодные для молочно - животноводческого хозяйства (например, вокруг Москвы). Таким образом, влияние более интенсивной по удобрениям системы земледелия пригородной полосы сказывается на урожайности зерновых культур вполне отчетливо.

Рисуя обстоятельно картину географии урожайности в ХVIII веке (во многом определяющую и современные пространственно - географическое распределение урожайности), Леонид Васильевич выделил тенденции повышения урожайности с переходом в зоны серых лесных почв и с оподзоленным “и выщелоченным” черноземами (например, в пределах Средне-Русской возвышенности и Окско-Донской возвышенности). {c.190-193}. В этой связи могу сослаться и на книгу А.Н. Ракитникова “География сельского хозяйства” М., 1970.

Сильное впечатление на любого читателя, мало-мальски осознающего в каких необычайно тяжелых условиях трудились крестьяне России - условиях неизмеримо более жестких, чем в Западной и Центральной Европе, произведет 6-ой раздел монографии - “Семь потов” русского пахаря, вынужденного употреблять и плуг, и косулю, и легкую соху, чтобы примениться к почве и прочим условиям и пахать одну и ту же землю по два, а нередко и по три раза (“двоить” и “троить”), проходя до 100, а то и 200 км, направляя лемех по борозде, вес которого был до 2-х пудов.

Должен отметить, что в нашей историографии стало обычным местом - штампом писать о тяжелом крестьянском труде, но лишь у немногих авторов были реальные факты и экономические расчеты на сей счет. Леонид Васильевич, пожалуй, первый из наших историков - аграрников, кто, опираясь на весь комплекс источников и особенно на офицерские описи, экономические примечания, представил подробные данные и собственные выкладки, касающиеся трудовых усилий (человеко- и коне-дни), каких требовало русское поле (дифференцировано по уездам и губерниям). Общий его вывод показывает, что, например, “затраты труда на монастырской барщине в России должны были быть на 4,2-4,4 человека-дня больше, чем затраты труда по Парижскому региону в 1750 году, но при этом во Франции эта нагрузка распределяется на 10 месяцев, во время которых в силу более мягкого климата возможны сельскохозяйственные работы, в то время как в России - срок сельскохозяйственных работ был вдвое меньше” (с.209). Для крестьянина, пишет Леонид Васильевич, это означало “неизбежность труда буквально без сна и отдыха, труда днем и ночью, с использованием всех резервов семьи (труда детей и стариков, использование на мужских работах женщин и т.д.). Данное наблюдение опровергает распространяемое часто публицистами мнение Р. Пайпса о том, что “в России вся идея была в том, чтобы выжать из земли как можно больше, вложив в нее как можно меньше времени, труда и средств” ( Пайпс Р. “Россия при старом режиме” М., 1993 с.23), или его суждение о “длительной полосе безделья” (там же с.189)

Опуская за недостатком времени очень ценные по содержанию и фундаментально написанные главы, касающиеся жилища, быта крестьян в России, перейду к части второй “Феодальная Россия - социум особого типа”. В рельефно очерченных природных и социальных параметрах, в каких функционировало российское сельское хозяйство ХVIII - первой половине ХIХ века, Леонид Васильевич Милов, по его же собственным словам, “предельно обнажено характеризует драматизм повседневной жизни большинства российских крестьян огромного Нечерноземья с его безнадежно нерентабельным земледельческим производством” (с.401). Средневзвешанная оценка работ на десятину нечерноземных полей составляет 7 рублей 60 копеек, фактический посев едва достигал еще по данным Н.Л. Рубинштейна 53,1% от не слишком большого надела в 3-3,5 десятины на одну душу мужского пола (с. 386), а бывал, как видно из наблюдений Л.В. Милова и ниже (с.386-388). Это подтверждают и новейшие данные Яковлевой также по Тамбовской губернии середины ХIХ века (они приведены Л.В. Миловым на с.405), использовавшей результаты межевого описания Менде. Как же в таких условиях можно было жить? И вот во 2-ой главе этой части раскрыты “компенсационные механизмы выживания” (с.418-482). Сельская община предстает как институт, осуществлявший “социальные и производственные функции посредством перераспределения надельной земли и удержания хозяйственно - бытового распорядка жизни” (с.420). Да и само общество, как убедительно доказал автор, могло функционировать только при “сохранении жизнедеятельности буквально каждого деревенского двора, ибо разорение крестьянина не переключало его в иную сферу производственной деятельности, а ложилось бременем на само общество” (с.422). А отсюда и принцип, положенный в основу помещичьих инструкций: “чтоб бедные тяглом отягчены не были” (там же), запрет выдачи молодых девушек в чужие владения, “благосклонное” отношение к возвратившимся из бегов крепостным, традиции обрабатывать господскую пашню всем миром - и здесь весьма важно подчеркнуть принципиальный авторский вывод: “система крепостного права объективно способствовала поддержанию земледельческого хозяйства там, где условия для него были неблагоприятны, ибо результаты земледелия всегда были общественно -необходимым продуктом”, это крепостное право “органично свойственно данному типу социума, ибо для получения обществом даже минимума совокупного прибавочного продукта необходимы были жестокие рычаги государственного механизма, направленные на его изъятие” (с.433). Тем самым, крепостное право являлось как бы той объективной необходимостью, которая была нацелена на нейтрализацию защитной функции общины с целью изъятия части прибавочного продукта в виде феодальной ренты (с.481).

Нелишним будет в этой связи заметить, что сопоставление поместья и вотчины в части возможностей по сохранению необходимого минимума производственного потенциала крестьянского хозяйства как источника ренты привело Л.В. Милова к вполне доказанному выводу о том, что вотчина к середине ХVII века оказывалась более жизнеспособной, чем поместье и ею были явлены “более мощные потенции развития” в отличие от поместья - в ней “вотчинник как наследственный владелец крепостного населения наиболее эффективно сочетал функции эксплуатации с поддержкой слабеющих хозяйств. В совокупности с воздействием общинной организации это была сложная антагонистически - патриархальная система производства в неблагоприятных природно-климатических условиях России” (с. 481-482).

Л.В. Милову в полной мере удалось проследить зависимость эволюции общины в ХVII -первой половине XIX века от конкретной формы феодальной ренты, преобладавшей в тех или иных регионах страны. В этом плане важно подчеркнуть ту особенность обсуждаемого исследования, которая состоит в том, что в нем последовательно изучена эта взаимосвязь с разными типами общины - северной, развивавшейся от тягловой к уравнительной (с правом распоряжения пахотными угодьями ) и в центре России, подчиненной феодальной власти. Таким образом, разнородный материал, накопленный в исторической науке в XIX и ХХ веках, наконец, получил обобщенную оценку.

Позвольте сделать общее заключение:

Первое. Труд Леонида Васильевича Милова столь масштабен, что охватить все его стороны в кратком выступлении весьма сложно. Но он выводит любого специалиста-историка и просто вдумчивого читателя к оценкам не только аграрного строя России, но и всех особенностей ее развития - с момента возникновения единой государственности в Киевский период и практически до начала ХХ века. И это второе важное обстоятельство. Третье, что хочется сказать: в свое время Б.Н. Чичерин, исходя из гегелевской концепции разделения и “философского различения” гражданского общества и государства, отмечал, что для России, как впрочем и для других стран, “...государственное единство и общественная рознь составляют соответствующие и восполняющие друг друга явления”, но он так и не вскрыл механизм этого единства противоположностей. Исследование Леонида Васильевича Милова не только открыло этот источник, но и с учетом природно - географических и социально - экономических факторов на громадной фундаментальной базе выявило особые черты российской государственности и своеобразие самого российского общества в специфических условиях жизни и труда простого русского пахаря.

Я поздравляю Леонида Васильевича, Московский университет и всю нашу историческую науку с таким замечательным результатом многолетних авторских аналитических усилий, воплотившихся в этой глубокой по содержанию и фундаментальной по выводам книге.

 

Выступление д.и.н. Б.Н.Флори (Институт славяноведения РАН):

Несколько слов, которые я хотел бы сказать, касаются общего взгляда на исторический путь развития России, который выработал Леонид Васильевич, опираясь на необыкновенно наглядные, конкретные и доказательные исследования всего того, что относится к аграрной сфере русской истории.

Во-первых, я бы хотел сказать, что следует обратить особое внимание на появление работы такого масштаба в наше время, так как мы хорошо знаем, что в каждой науке сейчас присутствует такой дефект, как излишняя специализация, замыкание специалиста в узких сферах своих занятий, это объективно связано со сложностью предмета, которым мы занимаемся. Очень важно появление работы Леонида Васильевича в современной ситуации, поскольку, в связи с отказом от "единственно правильной методологии", отпадает стимул для попыток создания общей концепции исторического развития России, Европы, мира. Когда нужду выдают за добродетель, и когда сталкиваешься с полемическими утверждениями, что при анализе того или иного аспекта исторического процесса даже полезно и нужно отвлечься от других сторон, в этом случае появление работы Леонида Васильевича мне представляется особенно важным.

Аркадий Иванович Комиссаренко уже подробно говорил о яркой картине трагической и суровой борьбы русского крестьянина с природой, обрисованной в работе, и о том, какими непрочными и незначительными результатами часто эта борьба завершалась. Мне кажется, что в свете работ Леонида Васильевича даже всем нам известные явления нашего прошлого открываются в совершенно ином, новом ракурсе. Например, всем хорошо известное явление татарское иго. С учетом результатов исследования Леонида Васильевича совершенно ясно, что уплата татарской дани для общества, жившего в таких суровых условиях, с таким незначительным количеством прибавочного продукта была едва ли не катастрофой. В этой связи борьба против этого ига приобретает гораздо большее значение, чем, допустим, борьба испанских королевств против мавров, они не находились в таком положении, когда это для них становилось проблемой самого существования. Или другое, также очень хорошо известное строительство засечных линий русской обороны в XVI — XVII вв. В свете исследования Леонида Васильевича становится ясно, что это был единственный возможный путь повышения объема совокупного прибавочного продукта. Те огромные усилия, которые были затрачены на это строительство, приобретают совершенно иное значение, чем предполагали. На этом примере, кстати, отчетливо видна та черта русского исторического процесса, на которой Леонид Васильевич акцентирует наше внимание, особая роль государственной власти на востоке Европы, как силы, непосредственно участвующей в создании условий для развития производства.

Следует добавить, поскольку Леонид Васильевич все время говорит о ситуации, которая, существовала в Нечерноземье (которое Леонид Васильевич называет историческом ядром Московского государства), такую черту как недостаток в этом районе богатых природных ресурсов, которые во многих странах Европы имелись в средние века, и были для них немалым подспорьем. Так, например, в средневековой Чехии были серебряные рудники общеевропейского значения. И хотя изделия чешского ремесла не могли в то время проникнуть на западный рынок, но массу нужного товара здесь получали в обмен на это серебро. В России таких возможностей не было.

Теперь я хотел бы сказать несколько слов относительно общей исторической концепции Леонида Васильевича, пытаясь выйти за рамки русских границ и взглянуть на эту концепцию в рамках восточной части Европы в целом. Даже применительно к раннефеодальному периоду, работа Леонида Васильевича представляется очень ценной, так как в ней дана наиболее продуманная (на сегодняшний день) методологическая характеристика государства и общества на том этапе, который мы условно называем раннефеодальным. Также показано качественное отличие этого состояния от того состояния государства и общества, которое мы наблюдаем в аналогичный период раннего средневековья на территории Западной Европы. Здесь качественные различия совершенно очевидны. Также очевидна роль различий природно-климатических факторов и в соответствии с этим разного объема прибавочного продукта.

Однако, как это всегда бывает с новой и плодотворной исторической концепцией, при обращении к ней возникают новые проблемы, которые ранее перед нами не стояли. Леонид Васильевич совершенно прав, говоря, что путь формирования классового общества и государства на востоке Европы имел совершено иной характер, чем на западе Европы. Это совершенно правильно, но он не являлся особенностью развития только России. Таков был путь развития всей некаролингской Европы. Систематическая подробная характеристика этой модели (когда существует и государство, и эксплуатация, но нет еще собственно феодальных отношений, нет землевладельца и крестьянина, который от него зависит) дана на польском материале очень ярко в работах выдающегося польского исследователя К. Модзелевского. Таким образом, перед нами возникает вопрос, почему на этом этапе развития Восточной Европы природно-климатические условия (которые на территории Центральной Европы и на территории России между собой заметно отличались) не оказали решающего воздействия, и мы наблюдаем по существу вплоть до XIII века единый путь социального развития. Это проблема, над которой надо думать и которая встает перед нами в результате появления исследования Леонида Васильевича.

Вместе с тем, я бы хотел сказать, что если мы обратимся к более позднему периоду- истории восточной части Европы начиная с XIII — XIV века, то многочисленные различия в историческом пути развития Центральной и Восточной Европы в свете концепции Леонида Васильевича Милова получают глубокое и убедительное объяснение. В качестве примера остановлюсь на вопросе о роли такого явления, как колонизация. Мы неоднократно имели встречи с польскими коллегами, где обсуждаться вопрос о социальных изменениях в период развитого средневековья. Они все время задавали один и тот же вопрос: "почему, когда вы говорите о социальных изменениях в русском обществе, вы никогда не говорите в связи с этим о колонизации. Но ведь все социальные изменения связаны с колонизацией". Это вполне понятно в устах польских историков, так как XIII — XIV века в истории Централъной Европы были временем резкого скачка колонизации, освоения все новых и новых территорий. Эта колонизация сопровождалась большими социальными изменениями, новыми, благоприятными для крестьянина, условиями держания на немецком праве, возникновением письменного контракта-договора между землевладельцем и крестьянином, распространением денежной ренты и так далее. Если мы обратимся к разделам работы Леонида Васильевича, посвященным колонизации, мы увидим, что никаких подобных социальных сдвигов в России не происходит. Даже напротив, результатом колонизации является, как это убедительно показал Леонид Васильевич, ослабление связи крестьянина с землей и усиление позиций господина по отношению к крестьянину. При одном и том же как будто явлении, налицо совершенно разные последствия. Но в свете концепции Леонида Васильевича становится ясно, что речь идет о двух совершенно разных явлениях. Колонизация в Польше происходит в условиях резкого роста городов и местечек, создания повышенного спроса на продукты сельского хозяйства, роста (резкого повышения) ценности земли. Как показано в работе Леонида Васильевича, колонизация на территории Восточной Европы была вызвана совершенно другими причинами. Она была результатом аграрного перенаселения (в том смысле, что при данном уровне земледелия часть населения уже не могла кормиться на данной территории, и вынуждена была занимать все новые и новые территории). Иначе говоря, мы имеем дело с двумя совершено разными явлениями, схожими только по форме. Глубокие различия, связанные с различием в природно-климатических условиях, совершенно ясны и очевидны.

Другой пример аналогичного рода дают наблюдения над историческими судьбами такого института, как служебная организация. Это для нашей исторической науки несколько новое понятие, речь идет о принудительной профессиональной специализации части населения, которая осуществлялась раннефеодальным государством, чтобы таким путем обеспечить свои разнообразные потребности. Такого рода организации существовали в раннефеодальных государствах на территории и Центральной, и Восточной Европы. Но в Центральной Европе в XIII — XIV веках с ростом городов и развитием городского ремесла, с распространением товарно-денежных отношений, эта служебная организация распадается. И государство для удовлетворения своих потребностей обращается на рынок и там за деньги приобретает необходимое. На территории же Восточной Европы подобная организация, претерпевая разные конъюнктурные изменения, не только сохраняется, но и переживает во второй половине XVI — XVII веках период нового подъема. В чем же причина подобных различий? Зачем русской государственной власти было необходимо создавать такое учреждение, как Приказ каменных дел, осуществлять учет всех каменщиков на территории государства принудительно зачислять их на государственную службу и постоянно мобилизовывать для осуществления крупного строительства? Причины здесь, видимо, связаны с малым объемом совокупного прибавочного продукта, что ставило преграды на пути к развитию городов и резко ограничивало размеры не производящей продовольствие части населения. В этих условиях резко возрастала необходимость в рациональном использовании тех немногих ресурсов, которые имелись в наличии, эту важную функцию выполняла государственная власть.

Одной из важнейших проблем при изучении русского исторического процесса является проблема происхождения, крепостничества. Это одна из центральных проблем, которая постоянно является предметом обсуждения. Этот вопрос в своем выступлении уже затрагивал Аркадий Иванович Комисаренко. Исследование Леонида Васильевича прелагает несколько иное объяснение, чем те, которые имелись в научной литературе. Но, мне кажется, что преимущество его перед другими гипотезами связано с тем, что, как правильно говорил Аркадий Иванович, возникновение и формирование крепостничества связывается здесь не с конъюнктурными условиями, такими, как, к примеру, рост налогов во второй половине XVI века, разорение страны и так далее, а с воздействием глубинных факторов исторического процесса, в условиях особой крепости и сплоченности крестьянской общины, как необходимого механизма выживания в суровых природно-климатических условиях. Лишь подобным способом, опираясь на поддержку сильной государственной власти, феодал мог добиться изъятия прибавочного продукта у крестьянина. Тем самым раскрывается причинная связь между формированием крепостничества и возникновением самодержавия. Эта связь всегда само собой разумелась, но если мы выйдем за рамки русских границ, то мы увидим, что связь между крепостничеством и сильной государственной властью вовсе не является всеобщим правилом. Мы хорошо знаем, что в других частях Восточной Европы (в Прибалтике, на территории Украины и Белоруссии) формирование крепостного хозяйства и крепостного права происходило в условиях прогрессировавшего ослабления государственной власти. Значение работы Леонида Васильевича в этой части состоит, в частности, и в том, что благодаря ей можно уже со всей определенностью утверждать, что формирование крепостничества в России совершенно особый исторический процесс, вызванный к жизни особыми, только для русской жизни характерными условиями. И этот процесс нельзя рассматривать как часть процесса формирования крепостного хозяйства, который протекал на всей обширной территории Восточной Европы. Налицо лишь хронологическое совпадение двух внешне схожих, но вызванных к жизни совершенно разными причинами процессов. Леонид Васильевич совершенно правильно указал, что обращение в данном случае к сравнительным историческим аналогиям, что имело место, запутало исследователей и не позволило им в то время, найти правильное решение.

По отношению к периоду ХVIII — XIX вв. в условиях, когда крепостное хозяйство России установило связи с рынком, в том числе и с европейским, мне кажется, имело бы смысл, сопоставить результаты наблюдений Леонида Васильевича о функционировании крепостного хозяйства в России с результатами исследований выдающегося польского исследователя Витольда Кули в его работе ? Политэкономия феодализма". Но в действительности речь в этой книге идет о политэкономии польского крепостного хозяйства во второй половине XVIII - первой половине XIX века. Страницы книги Леонида Васильевича мне живо напомнили ряд разделов книги Кули, где имеет место анализ вотчинных отношений. Здесь налицо ряд совпадающих моментов.

Я на нескольких примерах пытался показать, что значение работы Леонида Васильевича состоит в частности и в том, что благодаря ей мы можем уяснить себе место и роль исторических процессов, которые протекали в России, глубокий анализ которых дал Леонид Васильевич, в их соотношении с теми процессами, которые протекали в Европе в целом и в восточной части Европы в особенности, и определили место России в этом регионе.

Выступление д.и.н., проф. Н.Б. Селунской (Исторический факультет МГУ):

Работа Леонида Васильевича Милова является, безусловно, крупным историографическим явлением, представляющим интерес не только для узкого круга специалистов в области отечественной истории ХУШ века, и даже не только для историков-аграрников, а для широкой исторической аудитории в силу целого ряда причин. И прежде всего здесь следует отметить концепционный характер данного исследования, его фундаментальность, силу и значимость теоретико-методологических аспектов осмысления и анализа огромного фактического материала об облике, образе жизни, трудовой деятельности российского крестьянина, представленного структурно первой частью работы и послужившего основой для постановки и решения сложнейших проблем истории “феодальной России как социума особого типа” (часть вторая), роли природно-географического фактора, особенностей происхождения крепостничества и генезиса капитализма в России, наконец, проблемы специфики российской государственности на основе формационного подхода, что, на наш взгляд, доказывает эффективность данной модели объяснения о развитиянедовостребованный^

потенциал. Вместе с тем автор прекрасно и убедительно демонстрирует имевшие место "деформации" этого подхода в практике конкретно-исторических исследований нашей отечественной историографии.

Как отмечает сам автор, им сделана попытка объяснения "специфики российского исторического процесса, хотя бы в первом приближении", причиной которой, по его мнению, является то, что " последние полвека в нашей историографии главный акцент был сделан на выявлении общеевропейских черт исторического развития России , что само по себе правильно", хотя эти концепции страдали "некоторыми некорректными преувеличениями в смысле стремления доказать непременную идентичность наших этапов развития с развитием исторического процесса Западной Европы.

Следствием суженного представления о формационном подходе и особеннно

классовой парадигмы были, по словам Л.В. Милова, "другие серьезнейшие перекосы в

приоритетах", примером чего является "огромнейшее число работ, посвященных классовой борьбе, расслоению крестьянства и отсутствие исследований о повседневной жизни крестьянства". То есть в отечественной историографии в отличие от западной "социальная история" была представлена явно ограниченно.

Парадоксально, что и "экономическая история также была сужена. Объяснительная модель и основополагающая парадигма сужали проблематику исследований, диапазон объяснения, пределы исторического знания. Причем характерно, что не только в масштабе видения, когда абсолютное предпочтение оказывалось макроанализу, но и в выведении за пределы исследования ряда собственно экономических компонентов, например, технологии

сеьскохозяйственного производства. Однако главный просчет отечественной

 

советской историографии автор видит в недооценке роли природно-географического фактора.

 

Выступление д.и.н., проф. В.А. Федорова (Исторический факультет МГУ):

Капитальное исследование Л.В. Милова выполнено на основе богатейшего документального материала, преимущественного архивного. Оно содержит всестороннее описание трудовой деятельности, повседневной жизни и быта великорусского крестьянина XVIII века. Это – яркий и проникновенный рассказ о том, как пахал, сеял, убирал хлеб, перерабатывал и хранил урожай земледелец два столетия тому назад, какие существовали системы земледелия и орудия труда в различных природно-климатических регионах страны, как выращивался и содержался тягловый и продуктивный скот в крестьянском хозяйстве, как питался и одевался сам крестьянин. Книга содержит ценный материал о крестьянской семье, ее составе, внутрисемейных отношениях. Ценны содержащиеся в книге сведения о торгово-промысловой деятельности русских крестьян того времени.

Вместе с тем книга Л.В. Милова – серьезное теоретическое исследование, по-новому трактующее сложные и спорные в науке процессы и явления прошлого нашей страны. В ней глубоко анализируется роль природно-географического фактора, ранее недооценивавшегося в нашей историко-экономической литературе; оригинально решается важная проблема происхождения крепостничества в России и его социально-экономическая сущность, особенности генезиса капитализма, характер и функции русской крестьянской общины, характеристика российской государственности. Указанные проблемы рассматриваются Л.В. Миловым в сравнении с условиями и особенностями исторического развития западноевропейских стран.

По существу фундаментальный труд Л.В. Милова представляет собой энциклопедию жизни великорусского пахаря два столетия тому назад. Отметим, что изучение земледельческого опыта великорусского крестьянина, который так богато и всесторонне представлен в книге Л.В. Милова, имеет актуальное значение в наше время. Здесь особенно могут быть полезны данные об изобретательстве крестьян в выращивании как традиционных для России, так и новых теплолюбивых, огородных культур, применении особых агротехнических приемов.

Оригинальное по форме и содержанию исследование Л.В. Милова будит мысль читателя и не может не вызывать с его стороны свои суждения и выводы. Так, в книге Л.В. Милова блестяще доказано важное, едва ли не решающее, влияние природно-географического фактора на состояние земледельческого хозяйства. Вместе с тем исторический опыт России и других стран показывает, что в связи с ростом агротехнического уровня земледелия под воздействием процесса индустриализации состояние земледелия уже меньше зависит от капризов погоды, а при применении новых удобрений – и от качества почвы. Следовательно, природно-географический фактор в этих новых условиях уже не играет такой самодовлеющей роли, как при экстенсивном характере земледелия. Заметим также, что экстенсивное ведение хозяйства (не за счет повышения его агротехнического уровня, а за счет расширения площадей) требовало больше угодий на душу населения. Отсюда “аграрное перенаселение” при сравнительно (с развитыми европейскими странами) низкой плотности населения, проблема “малоземелья”, обострение аграрного вопроса в России. Отметим и такой немаловажный фактор – роль неземледельческих промыслов в крестьянском хозяйстве, особенно в северных и центрально-нечерноземных губерниях, в которых крестьянин не мог обеспечить свое существование только за счет земледелия.

Наконец, следует подчеркнуть особое значение для русского крестьянина леса, который давал материал для построек, отопления, разнообразных промыслов и пр. В итоге, источниками существования великорусского крестьянина-пахаря была не только пашня.

 

 

Выступление д.и.н., проф. Н.И. Цимбаева (Исторический факультет МГУ):

Книга Леонида Васильевича - примечательное явление нашей исторической науки. Опуская комплиментарную часть, могу сказать, что я был ее читателем, когда она находилась в рукописи, и вполне мог оценить, как много и плодотворно работал автор на протяжении десятилетий над темой, которую без всякого преувеличения можно назвать ключевой в понимании хода российской истории. Книга многоаспектна, ее материал охватывает огромный пласт социальных, экономических, культурных, технологических вопросов, которые порождала русская жизнь в течение без малого тысячи лет. Не являясь специалистом в области социально-экономической и аграрной истории, я не берусь оценивать эту сторону работы, скажу только, что, как мне представляется, ее можно рассматривать как завершение целого этапа отечественной историографии, как подведение итогов усилий нескольких поколений исследователей. Действительно, “Великорусский пахарь” - это и точное название труда, и подлинная основа многовекового бытия народа, осваивавшего просторы Восточной Европы.

Не повторяя того, что уже говорилось в ходе нашего обсуждения, я бы обратил внимание на вторую часть названия книги: “особенности российского процесса”. Для меня ценность работы Леонида Васильевича прежде всего в ее теоретико-методологической стороне, в стремлении автора не просто рассказать об особенностях труда и быта великорусского пахаря, но понять причины этих особенностей. Да, в работе много места отведено географическому и природно-климатическому факторам, о чем здесь уже говорилось, но нам предлагается не соловьевская “природа-мачеха”, а скрупулезное, детальное описание механизма влияния на труд крестьянина и на результаты этого труда длинной зимы и короткого лета, резкого перепада температур и пр. Вместе с тем, в книге раскрываются способы преодоления последствий неблагоприятных природных условий, связанные с совершенствованием орудий труда, технологий обработки почв, сбора и хранения урожая. В конечном счете, не столько природно-климатические условия, сколько уровень развития производительных сил определяли ход русского исторического развития. Материал монографии свидетельствует, на мой взгляд, о ценности формационного подхода в историческом исследовании, ибо за “особенностями”, которые неизбежно присутствуют в истории любой страны и любого народа, можно и должно видеть типологическое сходство определенных этапов производственных отношений.

Русская история не была, и это прекрасно видно на материалах книги, детерминирована особыми свойствами “народной души” или генотипом великорусского пахаря. Она несводима к какой-либо особой “русской” или православно-славянской цивилизации. Ее особенности - особенности не цивилизационные, а региональные, определяемые всем комплексом свойственных России условий для земледелия. В самом деле, небо и почва Замосковного края явно отличны от неба и почвы Прованса или Кампани. И данное обстоятельство не может не оказывать воздействия на образ мышления и труда населяющих их народов. Но более важным представляется то, что русский народ - народ европейский и христианский, одни лишь климатические сложности не могут вычеркнуть его историю из истории во многом единой европейской христианской цивилизации. Таким образом, приходится говорить не о национальных особенностях русского способа производства или русской истории, изначально предопределенных свойственным нашей территории климатом, но только о влиянии этого климата на отдельные, пусть и значительные, стороны быта и труда народа.

И последнее. В заключительном разделе книги говорится о роли государства, причем в основном о его военно-оборонительной и организующей функциях. Мне кажется, здесь следовало бы вспомнить и пушкинское понимание русского государства как “единственного европейца”. Несомненно, в России государство играло, по мимо прочего, цивилизующую роль, оно было источником прогресса, и ослабление его, упадок государственности, что не раз происходило в нашей истории, неизбежно вели к хозяйственному и культурному застою. К сожалению, эта сторона осталась в книге неосвещенной, хотя я готов признать, что автор и не ставил себе такой задачи.

Подводя итоги, отмечу как главную заслугу автора комплексность подхода к проблематике русского исторического процесса, стремление понять различные теоретические его сложности на основе анализа богатейшего фактического материала. Именно это и делает труд Леонида Васильевича не просто явлением в нашей историографии, но и прекрасным примером для подражания молодым специалистам.

 

Выступление д.и.н. проф. Н.В.Козловой (Исторический факультет МГУ):

Я думаю, что пора и членам кафедры включиться в обсуждение монографии Леонида Васильевича, тем более что мы имели возможность познакомиться с ней еще тогда, когда она была в рукописи. Масштабность обсуждаемой монографии такова, что рисуемые в ней процессы, хотя и базируются в основной своей части на аграрных материалах, далеко выходят за рамки собственно аграрной истории. Как известно, о природно-климатическом (и шире географическом) факторе писали уже историки второй половины XIX- XX вв. Правда, в дальнейшем их наблюдения и достижения в этой области сначала были несколько отодвинуты на второй план, а затем и вовсе забыты. И все же значение работы Л.В. Милова не только и не столько в том, что она вновь раскрывает роль этого фактора в общеисторическом процессе в целом и российской истории в особенности. В ней впервые представлен конкретно-исторический и экономический механизм воздействия природно-климатических условий на хозяйственную жизнь и деятельность крестьянина-земледельца и опосредованно на общество и государство. Отдельные аспекты этой многоплановой проблемы разрабатывались Леонидом Васильевичем на протяжении не одного десятилетия в цикле статей. Однако именно в монографии осуществлен всесторонний показ влияния природно-климатического фактора на становление и развитие феодальных отношений, на утверждение крепостничества в России, генезис капитализма, на тип российской государственности и характер национального самосознания. В основе этого показа лежат конкретные расчеты, базирующиеся на колоссальном фактическом материале. И в этом плане работа Л.В. Милова лежит в русле лучших традиций отечественной школы исторической науки, которая всегда была сильна в первую очередь основательной проработкой фактического материала.

После замечаний общего характера я хотела бы остановиться на некоторых моментах, которые, как мне кажется, еще при обсуждении не затрагивались. В первом разделе монографии показаны материальные основы хозяйственной жизни русского крестьянина в конкретных природных условиях и в то же время рисуется множественность форм и способов приспособления землепашца к этим природным реалиям. При этом совершенно закономерно делается акцент на приверженности традиционализму как ключевому, стержневому принципу хозяйственной деятельности крестьянина. Одновременно на богатейшем материале показывается, как русский крестьянин напряженно и активно искал малейшую возможность интенсификации своего труда. Даже традиционная трехпольная система земледелия (и это показано на многочисленных примерах) бесконечно варьировалась применительно к разнообразным местным условиям: иному плодородию почв, продолжительности земледельческого цикла, количеству и распределению в течение сезона осадков. В итоге становится совершенно ясна мифичность представления о консерватизме русского крестьянина (и шире человека) как вытекающего из его психического склада, о его безынициативности и способности действовать якобы только в рамках раз и навсегда установившейся традиции. Другое дело, что реальные расчеты, которые также присутствуют в книге, реальный анализ трудовых затрат каждого вида земледельческих работ свидетельствует скорее о невозможности в большинстве районов центральной России интенсификации хозяйственной деятельности землепашца. С одной стороны, это ставило крестьянина в очень жесткую зависимость от капризов природы, а, с другой делало традиционализм закономерным явлением, заставляло земледельца ориентироваться на то, что было проверено многими поколениями его предков, и крайне осторожно относиться к пусть даже и сулящим (в других условиях) быстрый эффект новациям. Те же наблюдения и расчеты, раскрывающие причины ограниченных возможностей интенсификации труда земледельца, объясняют преобладание экстенсивного пути развития земледелия в феодальной России, с которым было связано характерное для российской истории развитие колонизационного движения.

О напряженном поиске путей интенсификации земледелия, стремлении извлечь максимальный эффект из привычных уже форм хозяйственной деятельности, но в несколько измененных природных условиях, о неизмеримо больших возможностей для селекции земледельческой продукции у городских жителей свидетельствует крайне важный и интересный материал, обобщенный Л.В.Миловым в очерке о садоводстве и огородничестве в русском городе.

Не менее значимы и наблюдения, о которых уже неоднократно до меня говорили, относительно компенсационных механизмов выживания, заложенных в социальной и политической структуре российского общества. В их числе община и система крепостного права. В монографии взаимодействия помещика и крестьянина как социальных антиподов рисуются не в традиционном плане их социального противостояния, а через их отношения во имя выживания всего социума в условиях рискованного земледелия. В, казалось бы, хорошо изученных вотчинных инструкциях, традиционно рассматривавшихся в плане усиления личного режима власти помещика, мелочной регламентации хозяйственной деятельности крестьян, Л.В.Милов сумел увидеть новый срез взаимодействия помещика и крестьянина, несущий в себе один из механизмов “режима выживания”.

Очень интересны сделанные автором наблюдения о влиянии в силу реально ограниченных возможностей интенсификации труда земледельца, отсутствия корреляции между вложенным трудом и его результатами на менталитет крестьянства, который нес в себе порой прямо противоположные черты. В этом, мне кажется, заключено объяснение, почему наряду со способностью и привычкой русского крестьянина к колоссальному физическому напряжению находилось место и пресловутой “лености”, которую так любили подчеркивать современники, а теперь и западные историки. В условиях, когда, несмотря на максимум усилий земледельца, результат часто был не просто минимальный, а нулевой, могло возникать прямо противоположное свойство характера полное безразличие и отсутствие заботы о хозяйстве.

И, наконец, я хотела бы остановиться на главе, посвященной генезису капитализма. В нашей историографии, как всем хорошо известно, это давно и много обсуждаемая проблема. В монографии Леонида Васильевича особенности генезиса капитализма в России тесно увязаны со всем замыслом книги. Ранее при изучении всероссийского аграрного рынка автором был предложен качественный для категории “рынок” критерий, а затем в соответствии с ним на основе конкретного материала осуществлены расчеты, показывающие степень зрелости рынка на разных этапах его развития. В обсуждаемой монографии на основе изучения организации работ на тульско-каширских металлургических заводах, механизма извлечения и присвоения прибавочной стоимости от эксплуатации наемного труда в речном транспорте, кожевенном производстве, винокурении показано отсутствие возможностей капиталистического накопления в отраслях, с которыми традиционно связывали начало генезиса капитализма в промышленности, Осуществленные расчеты позволили сделать качественный шаг вперед в определении возможностей становления капиталистических форм промышленности в России во второй половине XVII-начале XVIII вв.

 

Выступление д.и.н., проф. В.И. Морякова (Исторический факультет МГУ):

Я хочу сказать, что работа, которую мы сегодня обсуждаем, есть безусловное завоевание исторической науки, это этапный момент в ее развитии. Здесь не сказано было о том, что эта монография имеет неоценимое значение для учебного процесса, которым мы занимаемся. (Реплика Е.И. Пивовара: ''Я об этом сказал в начале своего выступления". В.И.Моряков: "Тогда я прошу прощения, значит, я присоединяюсь к председательствующему").

Она позволяет познакомить студентов не просто с концептуальным решением очень важного историографического вопроса, но и с лабораторией исследователя, труд которого базируется на огромной сумме фактического материала, разнообразных источниках. Я сразу оговорюсь, что я не аграрник, и от многих моментов аграрной истории далек, но хочу сказать о вопросах, которые передо мной возникают в плане решения проблем, которыми я занимаюсь.

Во-первых, меня больше всего привлек второй раздел работы, где очень четко Леонид Васильевич показал, что Россия в силу природно-климатических условий, это общество с минимальным объемом совокупного продукта. С одной стороны низкая агрикультура, низкая урожайность, борьба за выживание, и с другой стороны, могучее Российское государство и роль этого государства, которую оно в конце XVIII века играло в европейской и в мировой истории. Пытаясь объяснить такое противоречие, Леонид Васильевич выделяет ряд факторов, называя их компенсационными механизмами, которые позволяют решить это противоречие. К этим компенсационным механизмам он относит и общину, крепостное право. Здесь впервые в историографии мы имеем исследование, в котором показана и роль общины, почему община была сохранена и какова ее роль и в отношении организации крестьянского производства, и в отношении и государства, почему государство воспринимает и как расшатывает общину. С этой точки зрения интересен раздел о становлении крепостничества. В процессе работы со студентами, я много раз пытался донести им, почему происходило становление крепостного права, но факты и доказательства, приводимые в нашей историографии, во многом казались недостаточно убедительными. В данном случае я действительно увидел аргументацию становления крепостного права как компенсационного механизма, необходимого государству для отчуждения той малой доли совокупного продукта, производимого крестьянином и последующего направления его на организацию жизни, общества и самого государства. Это очень ценный и весомый раздел, который позволяет решить проблему становления крепостного права. Это очень тонко, скрупулезно и доходчиво написано.

С другой стороны, возникают вопросы вот какого плана. Леонид Васильевич пишет о том, что крепостничество это режим жестокой, грубой, суровой эксплуатации. Нельзя этого отрицать, нельзя приуменьшать. С другой стороны он, говоря, о помещичьих приказчиках показывает, что помещики заботились о выживании крестьянина. И вот у меня возникает вопрос: объективно крепостное право компенсационный механизм, а каково было субъективное восприятие крестьянами этого компенсационного механизма, почему при компенсационном механизме были и восстания крестьян и пугачевская война, и, в конечном итоге, в 60-е годы ХVIII века становление и зарождение крестьянского вопроса в России. Почему усиливалось крепостное право во второй половине XVIII века? Это не сказано в обсуждаемой работе. Хотелось бы, чтобы эти моменты получили отражение именно здесь.

С другой стороны, мне кажется, что требует дальнейшей разработки и вопрос о государстве, и его роли в историческом развитии России, и (здесь я согласен с Николаем Ивановичем Цимбаевым) цивилизующей роли государства, о чем мы всегда говорим как о второстепенном вопросе. Работа Л.В. Милова содержит новую и интересную концепцию исторического процесса в России. Эта книга рождает необходимость дальнейшей разработки многих проблем, поставленных в ней. Я думаю, что долгое время исследователи, а также не одно поколение студентов и преподавателей будут обращаться к этой работе.

 

Выступление к.и.н. доц. А.С. Орлова (Исторический факультет):

Два обстоятельства заставляют говорить меня не очень долго. Первое - А. И. Комиссаренко настолько удачно изложил основное содержание работы Леонида Васильевича, что повторяться в этом нет нужды. Второе - я имел возможность выступать на кафедре при первом обсуждении. Вопрос о роли природно-географического фактора в истории возник не сегодня, еще со времен просветителей он активно обсуждался. Его изучение имеет давнюю и плодотворную традицию (достаточно вспомнить С. М. Соловьева с его главными факторами, определяющими ход русской истории: природа страны, природа племени, ход внешних событий, то значение, которое придавал В. О. Ключевский природно-географическому фактору в ходе колонизации страны, работы М. К. Любавского и др.). Работа Л. В. Милова продолжает ту удивительно удачную и успешную традицию в изучении истории русского крестьянства и русской деревни, которая начата была трудами уже перечисленных мною историков, и продолжена в советское время

Б. Д. Грековым, М. Н. Тихомировым, Л. В. Черепниным, И. Д. Ковальченко. Поэтому, когда мы говорим о роли природно-географического фактора в истории России, надо понять, что нового в решение поставленной проблемы внес Леонид Васильевич. Работа Леонида Васильевича носит принципиальный характер, потому что она открывает новые возможности в осмыслении русского исторического процесса в современных условиях. Леониду Васильевичу удалось точно, основываясь на привлечении многочисленных источников, показать технологию сельскохозяйственного производства, быт крестьян, уровень развития материального производства крестьянского хозяйства, условия работы великорусского пахаря. Если раньше об уровне быта крестьян, крестьянском производстве говорили в основном этнографы, то здесь мы имеем дело с выдающейся работой профессионального историка.

Первое, с чего бы я начал, это значение работы Леонида Васильевича в разработке и развитии в теории и методологии исторического процесса, понимания характера русской истории в целом. Природно-географический фактор, пожалуй, за исключением советского периода, в историографии не уходил на второй план. Тем не менее, важность работы Леонида Васильевича заключается в том, что значение природно-климатического фактора увязано в ней и с другими факторами развития истории страны - развитием ее территории , демографическими процессами, с внешним фактором. Этот многофакторный подход к изучению русской истории, где природно-географический фактор только исходное начало, чрезвычайно перспективен. Н. И. Цимбаев в своем выступлении подчеркивал, что Леонид Васильевич показал уместность формационного подхода. Кто-то говорить будет о том, как важен цивилизационный подход. А ведь речь идет о другом - о возвращении к разумным традициям русской академической науки. Как писал еще В. О. Ключевский: есть общие законы мировой истории, и есть местная история, имеющая свои особенности. Показ русской истории с ее особенностями в контексте мировой истории (не особо русский путь, а один из вариантов мирового развития), протекающей в конкретных природно-географических условиях во взаимодействии с другими факторами, открывает новые возможности и новые подходы в изучении истории нашей Родины. Достоинство работы Леонида Васильевича в том, что он не сводит все к природно-географическому фактору. Природно-географический фактор является исходным моментом, характеризующим общество в самом начале становления русской государственности. Он продолжает играть свою роль и в последующее время. Думается это разумно и правильно. Речь должна идти о русском варианте развития в рамках общих закономерностей мирового исторического процесса.

Второй момент, о котором бы хотелось сказать - проблема крепостного права в России. Об этом много говорил Борис Николаевич Флоря. Подчеркивалось, что закрепощение крестьянства на территории России - это особый вариант. Полностью, с этим положением не могу согласиться. Думается, что крепостное право после крестьянской войны в Германии во всех странах Центральной и Восточной Европы не случайно, хотя конкретные причины его появления могли быть различными. Возникновение такого способа хозяйственной деятельности и организации производства, видимо, имело какую-то общую закономерность. Другое дело, как и почему крепостное право сформировалось конкретно в России. Одной из главных причин того, что крепостное право сложилось в Центральной и Восточной Европе, было, так называемое, второе издание крепостничества, связанное с необходимостью производства в больших масштабах товарного хлеба на продажу. Мы не торговали хлебом до конца XVIII века. И, тем не менее, крепостное право в России сложилось. Мне кажется, что при отсутствии экспорта хлеба из России, крепостное право здесь возникло (здесь я соглашусь с Борисом Николаевичем Флорей) и как ответ на силу русской общины, которая могла быть преодолена в тех конкретных условиях с помощью закрепощения крестьян. Введение крепостного права в России во многом имело отличия от того варианта, который имел место в Центральной Европе. Я бы в этом вопросе не стал сводить происхождение крепостного права в России только к одному фактору. Свою роль сыграла разруха после деятельности Ивана Грозного 70-80-х годов, и другие факторы.

Третий аспект, на котором хотелось бы остановиться, связан с генезисом капитализма в России. Новые открытия Леонида Васильевича (не побоюсь этого слова), например формулировка о малом совокупном общественном продукте и влиянии этого обстоятельства на все стороны русской жизни позволяют сказать и об определенных отличиях генезиса капитализма в России от западноевропейского варианта, как в сельском хозяйстве, так и в промышленности. Устойчивость общины, трудность выделиться из общинной организации индивидуальному собственнику, невозможность отдельному хозяину организовать производство (фермерское хозяйство, основанное на частной собственности, как мы бы называли современным языком) вело к тому, что генезис капитализма в сельском хозяйстве был таким длительным и сложным. До сих пор в целом по стране так и не сложились условия для ведения индивидуального фермерского хозяйства на большинстве территорий России. Хотя включение в состав страны новых территорий, присоединение и освоение плодородных земель юга в ХVII-ХVIII вв. вносили новые факторы в жизнь, но они принципиально не изменяли характер развития именно великорусского крестьянства, крестьянского центра страны - Великороссии. Это блестяще показано в работе Леонида Васильевича. Великороссия, являясь национальным ядром, оставалась как бы донором для всей России. И этим донором она оставалась в результате жесточайшей эксплуатации центра страны. Эта невозможность ведения индивидуального хозяйства, отсутствие для этого средств, накоплений и технических возможностей, низкий уровень агрикультуры, короткий сельскохозяйственный год (природно-географический фактор) - все это не могло не повлиять на характер генезиса капитализма в сельском хозяйстве.

Леонид Васильевич очень удачно показал некоторые особенности генезиса капитализма в промышленности. Как видно из монографии, Екатерина Великая поняла необходимость перехода крестьян наряду с сельскохозяйственными занятиями к промысловой деятельности, что позволяло сохранить крестьянские хозяйства. Крестьянские промыслы во многом стимулировали развитие капиталистических отношений в русской промышленности, во многом определили тип этой эволюции и первоначального накопления. Серьезно говорить о начале генезиса капиталистических отношений в ХVII- первой половине ХVIII вв. вряд ли правомерно. Леонид Васильевич это убедительно показал на примере целого ряда отраслей хозяйства (бурлацкие артели, кожевенное производство и даже русская металлургия).

В заключении хотелось бы сказать, что работа Леонида Васильевича открывает перед нами новые возможности в понимании русского исторического процесса. Россия - не особый тип цивилизации, а один из вариантов мирового исторического развития, в рамках которого действуют общие закономерности, которые исходно обусловлены природно-географическим фактором, и которые связаны с демографией, количеством населения (малым для нашей территории), разным этническим составом населения, разным конфессионным составом населения. Проблема выживания на огромном пространстве евразийского субконтинента связана с огромной ролью государства и государственного сектора в экономике.

 

Выступление д.и.н. Л.П.Репиной (ИВИ РАН):

Хочу согласиться с теми из выступавших, кто констатировал значение обсуждаемой монографии прежде всего в теоретико-методологическом плане. В исследовании возникает важный для понимания логики развития событий вопрос: о различении изначальных и неизменных условий, то есть глубинных причин, и ситуационных характеристик, то есть краткосрочных конкретно-исторических условий, которые влияли на процесс закрепощения. Автор демонстрирует, как различные объективные, прежде всего, природные и демографические, условия могут приводить к одинаковым результатам - складыванию феодальной иерархии в Западной и Восточной Европе. Мне представляется, что работа Леонида Васильевича может быть весьма полезной не только для изучения отечественной истории. Она дает толчок исследованиям в несколько ином ракурсе - не только путем сравнения России и Западной Европы, но и путем сопоставления разных западноевропейских моделей, с учетом ситуационных и даже “случайных” факторов.

 

Выступление д.физ.мат. наук Г.В.Гивишвили:

Монография Л.В. Милова, посвященная исследованию влияния природно-климатических факторов на труд, быт и менталитет русского крестьянина, с одной стороны, а с другой – на особенности становления русской государственности, увидела свет как нельзя ко времени. Она, в известном смысле, прервала “заговор молчания” вокруг этой тематики, которое на протяжении многих десятилетий хранила отечественная историография, львиную долю своего внимания уделявшая вопросам классовой борьбы и генезиса капитализма в России. Богатство и разнообразие материалов наблюдений, масштабность статистических данных, представленных в монографии, производят сильное впечатление. Чего, к сожалению, нельзя сказать об их интерпретации, предложенной автором, и грешащей многочисленными внутренними (логическими) противоречиями. Ключевой же вывод, состоящий в признании решающей роли природно-климатических условий на формирование централизованного русского государства, представляется двусмысленным.

Значимость географической среды в судьбах любой культуры и цивилизации столь очевидно и существенно, что была осознана уже во времена Геродота и Фукидида. Теорию среды как определяющего момента в истории каждого народа развивали Ф. Радцель, П. Видаль де ла Бланш и их многочисленные последователи. Так что тезис Милова в этом смысле не содержит в себе ничего неожиданного. Вместе с тем, заключение, содержащееся в монографии, о негативном влиянии “необычайно сложных природно-климатических условий основной исторической территории в Россиина характер и темпы ее развития, остается общим местом, не подкрепленным серьезной аргументацией. Ниже я попытаюсь дать по необходимости краткое обоснование этой оценке в целом безусловно интересной и содержательной работы Л.В. Милова.

1.Пытаясь защитить выдвигаемое им положение об исключительно неблагоприятных для ведения сельского хозяйства природно-климатических условий, которыми “одарила” Россию суровая “мачеха-природа” (особенно в сравнении с таковыми в западной Европе), автор почему-то ограничивается анализом ситуации в российском нечерноземье, “забывая” об обширном поясе земель, издавна входивших в состав исторического ядра России и протянувшимся от Новгорода и Пскова через Смоленск и Брянск к Курску, Орлу, Воронежу и Рязани. Иначе говоря, он искусственно ( и даже “насильственным”) образом исключил из рассмотрения территорию, почти равную территории Франции, при том отличающуюся по-западноевропейски мягким (по уверению автора) климатом западных регионов России, и превышающую западноевропейские стандарты качества почв в южных, черноземных ее областях. Можно ли признать такое сопоставление с Западной Европой (в которой, кстати говоря, соседствуют засушливая Испания с “влагообильной” Англией, каменистая Швейцария с низинными Нидерландами) корректным? Ответ очевиден.

Если бы автор не счел для себя обременительным включить в свой анализ западные и юго-западные земли России, и данные по ним сравнил бы с таковыми для остальной ее территории, полученная информация сказала бы гораздо больше об истинном соотношении причинно-следственных связей в контексте влияния среды на показатели “ совокупного прибавочного продукта”. Только в этом случае различия в конечных результатах (имей они место), могли бы быть объяснены различиями в исходных (природно-климатических) условиях, поскольку технология агропроизводства в обоих регионах были бы схожими, определяемыми особенностями национальных традиций получения “прибавочного продукта”.

2. При всей калейдоскопической пестроте климатических зон России “материал и форма крестьянского жилища повсюду – от Архангельской губернии до Поволжья на редкость однообразны, представляя собой деревянную избу, состоящую из одного “покоя” или помещения”. Это тем более симптоматично, что, например, в Тульской и Тамбовской губерниях “цена на лес час от часу поднималась и дороговизна оному, особливо строельному, сделалась так велика и несносна, что все стали кричать и “вопить””. Чем же объясняет сей парадокс автор ? Тем, что “строительного камня в стране было очень мало. А в условиях суровой и долгой зимы каменное строение потребовало бы столь большое количество дров, что его заготовить крестьянину, пользуясь одним лишь топором, было просто не под силу”. Противоречие в суждении здесь видно не вооруженным глазом: либо желание строить из камня есть, но мешает отсутствие оного во всей громадной стране ( а коли и так, что мешало заменить его кирпичом – век-то ХVIII ?), либо строить из “холодных” камня или кирпича было нецелесообразно ввиду суровости долгих зим. Последнее можно признать естественным для севера, но неестественным для юга, и безлесного и не слишком сурового. Да и слабосилие крестьянина, неспособного справиться с заготовкой дров для топки при помощи топора, вызывает недоумение.

Далее, вплоть до второй половины столетия изба традиционно топилась по-черному, “экономя топливо” – доказывает автор. “Топка по-черному была обусловлена суровыми природно-географическими условиями… Такой способ топки печи, даже при открытых дверях и окнах, быстро нагревал помещение при сравнительно небольшом расходе дров”. Но вот во второй половине века в деревенских избах стал появляться потолок и печь с трубой, выложенной кирпичом. То есть топить стали по-белому. И что же ? “Теперь же внутренность избы стала много опрятнее, и, конечно, в избе стало намного теплее (даже жарко!)”. Какому же объяснению верить – что экономнее и теплее: топить по-чёрному, или по-белому? Кстати, когда появилась возможность некоторым крестьянам строить кирпичные дома, никто из них не вспоминал о “преимуществах” деревянных изб.

“Наконец, следует упомянуть, что построение деревень на громадных просторах России было подчинено единой структуре” – пишет автор, цитируя описание путешественника Кокса характера деревень: “Все они были похожи между собою и состояли из одной улицы”. Если все в крестьянском быту, вплоть до планировки деревень, подчинялось требованиям климата, откуда бралась такая унификация в облике последних ?

3.Теми же крайне суровыми условиями географической среды объясняет автор живучесть крестьянской общины с обычаями ее землеустройства, с ее “несравненно более важной”, чем в Западной Европе, ролью в организации земледельческого производства”. Между тем климат Индии, Китая, тропической Африки в целом действительно более благоприятный для ведения сельского хозяйства не расшатывал или “разлагал”, (как следовало бы по логике автора) а, напротив, предавал общинному землепользованию на территории этих стран-континентов устойчивость еще большую, чем в России. Вплоть до нынешнего столетия традиции общинного землепользования преобладали во всем мире, кроме Запада, насчитывая много тысячелетнюю историю, уходящую корнями в эпоху неолитической (аграрной) революции. Они и сегодня господствуют на Востоке, в частности и в России – в виде колхозов, “благополучно” возрожденных большевиками в целях противодействия развитию частной собственности на землю.

4. География действительно сыграла с Россией злую шутку, но не посредством особо суровых почвенно-климатических условий, а тем, что дала ей в удел пограничье между двумя типами цивилизаций – Восточной и Западной. С Запада в сознание русских правящих сословий постепенно проникали идеи частной собственности. И автор справедливо отмечает, что даже “во Франкском государстве с момента прихода германцев до становления подлинных феодальных отношений прошло четыре столетия”. В периферийной же России процесс феодализации так и не получил своего естественного завершения. Тому препятствовало влияние Востока – традиции общинного землепользования и деспотической (авторитарной) власти, характерные и для Киевской Руси, но получившее особо мощную поддержку в эпохи господства татаро-монгольского ига и преодоления его наследия. Столкновение этих двух противоречий и привело к их роковому симбиозу, вылившемуся в превращение из государственной (коллективной) в частную собственность не столько самой земли, сколько привязанных к ней земледельцев. Кстати говоря, возможно именно в этом весьма противоречивом процессе автор и разглядел следы еще более экзотического и туманного явления, которое он именует “частновладельческой общиной” (с.438).

5. Другой причиной приведшей к развитию крепостничества (по сути – рабовладения) стало экспансионистская политика самодержавия, начало которой положил Иван Грозный. “Присоединение к Москве Великого Новгорода закончилось массовой ликвидацией огромного количества вотчин, выселение их бывших владельцев в другие районы страны, и насаждением в новгородских землях почти сплошь поместной формы землевладения” – признает автор. Так завершилась не завершившись, прервавшись, развитие феодализма, (реального, а не придуманного безвестным социал-демократом) в России. Между тем, автор признает и то, что в “поместье … организационно-экономическая роль самого помещика почти незаметна, низка агрикультурная активность высок уровень эксплуатации … преобладают признаки запустения… В вотчине, наоборот, очень активна деятельность господствующего сектора хозяйства … запустение проявляет себя слабее населена она гораздо больше… В целом, вотчинная форма хозяйства обнаруживает гораздо более мощные потенции развития, чем поместье”.

Тем не менее, московские государи пошли на принесение экономики в жертву политическим амбициям, а поступившись рыночными (феодальными) принципами хозяйствования, они обрекли на рабство своих поданных. Так что закабалению русского крестьянина способствовала не столько своеобразие климата, сколько своеобразие внешней политики царизма. Пытаясь оправдать последнюю, автор объясняет потребность страны в деспотической власти ссылками на борьбу с монголо-татарским игом, на внешнюю опасность, а потом и на экономическую целесообразность, странным образом не замечая явного противоречия собственному же выводу, касающегося прямых выгод вотчинной формы хозяйства перед помещичьей.

6. Автор пишет: “Вся история русского народа и специфичность ведения земледельческого хозяйства не способствовали вызреванию сколько-нибудь твердых традиций частной собственности на землю”. Складывается впечатление, словно автор полагает, что такого рода собственность рождается и “вызревает” повсюду, где складываются для этого соответствующие (не климатические ли ?) условия. На самом деле истории ведом один единственный пример “естественного”, или “самопроизвольного” рождения и реализации идеи частной собственности на землю. Известен и адресат: “тёмные века” Древней Греции. Именно отсюда этот социально-экономический феномен стал исподволь, встречаясь со всевозможными препятствиями и ограничениями, распространяться по всему миру, придавая традиционным, статичным “азиатским” (восточным) формам цивилизаций “европейскую” (западную) динамику и стремление к развитию. Россия, всё еще прибывающая на переферии этого движения уже много столетий в полной мере ощущает на себе всю тяжесть его приливов и отливов, подъемов и спадов.

7. В России насчитывается свыше десяти природно-климатических зон. Такого разнообразия среды обитания не знает ни одно страна мира, и, казалось бы, из самых тривиальных соображений оно должно было бы служить ко благу. Во всяком случае, если по мнению автора решающим фактором, определяющим по сути, все грани бытия общества и государства, является география, то следовало ожидать, в частности, чрезвычайного многообразия в культуре быта русского крестьянина, в устройстве его жилища, поселения, орудий труда, приемов агротехники, организации производства и т.д., адаптированных к тем или иным внешним условиям. На самом деле, как можно судить из ознакомления с монографией, ничего подобного не наблюдается. Наоборот, повсюду и во всем властвует поразительное однообразие феноменов культуры (в широком смысле по всей территории гигантской страны). Что убедительно подчеркивает “вторичность” природных факторов в сравнении с сугубо культурными явлениями, специфичными для нации, “разрывающейся” между западными и восточными традициями мировой цивилизации.

8. Затруднения, связанные с термином, адекватно характеризующим социально-экономическую и общественно-политическую структуру русского государства с момента его возникновения до середины ХIХ столетия, вполне объяснимы: он еще не найден. Как известно, марксистская историография выделяет в истории Западной Европы ряд сравнительно четко очерченных стадий: первобытно-общинную, рабовладельческую, феодальную, капиталистическую. В истории Востока выделяют те же две первые формации, а далее возникают трудности, не преодоленные и по ныне, судя по дискуссии 60-х годов. В связи с чем, по-видимому, и прижилось у нас парадоксальное словосочетание “государственный феодализм”, вобравшее в себя всю ту историческую реальность (включая российскую), которая не соответствовала западноевропейской схеме.

Зато она, эта реальность, по содержанию, по форме и по духу полностью соответствует тому, что классики марксизма понимали под социализмом, за исключением того, что касалось средств производства. (см: Г.В. Гивишвили. Можно ли рассматривать всемирную историю как объект системного анализа ? В кн: Системные требования. Методополитические проблемы. Ежегодник 1992-1994. “Эдиториал УРСС” М. 1996.) иначе говоря, я утверждаю, что история государства российского – это тысячелетняя история социализма, испытавшего на себе с каждым новым столетием все более сильное и всестороннее влияние капитализма, а между 1861 и 1917 годами даже почти полностью уступившего ей инициативу. Особенно наглядно этот вывод подтверждается примером судей российского крестьянства, для которого община и крестьянское право, составлявших фундамент самодержавия, в 1917 году сменились такими узнаваемыми и привычными колхозом и колхозным бесправием, на которых держалась большевистская власть.

 

Выступление к.географ.н., доц. В.А. Жука (Географический факультет МГУ):

 

Я хочу отметить, что работа такого масштаба появляется в нашей литературе впервые. Мне было чрезвычайно интересно ее читать, особенно мне понравились четкость мысли, логичность трактовки и изложения. Конечно, возникает масса вопросов к автору, а теперь, после того, как я выслушал предшествующие выступления, и к самим выступавшим. Со своей стороны, как представитель не исторической дисциплины, я особенно обращаю внимание на колоссальный объем использованной в монографии информации. В географических исследованиях авторы никогда не обрабатывают материал такого масштаба, как правило, ограничиваясь более ограниченными данными. У нас существуют специальные справочники, которыми мы пользуемся как источниками. Без преувеличения могу сказать, что теперь роль такого справочника будет играть и книга Леонида Васильевича Милова.

Дело в том, что о периоде, рассматриваемом в работе, чрезвычайно мало данных, касающихся природно-климатических особенностей России. Систематических наблюдений климата в России до начала 19 века практически нет. Тем ценнее те сведения, которые исследователь сумел извлечь из собранных им материалов, отчасти, в силу объективных причин, не входивших ранее в поле зрения географов.

Но несмотря на то, что, как географ, я не могу не приветствовать того огромного значения, которое придается автором природному фактору, у меня возникает сомнение, целиком ли определяются им особенности производства и получения прибавочного продукта? Например, если сравнить Западную и Восточную Германию, Северную и Южную Корею нашего времени - можно ли климатическими данными объяснить кардинальные отличия их экономики? Не важнее ли отличия социальные?

(Реплика Л.В.Милова: “Обращаю внимание, что природные условия для земледелия ухудшаются по мере продвижения к востоку от Рейна - в частности в Пруссии условия хуже, чем в районе Рейна и Баварии, в Польше хуже, чем в Германии, в Белоруссии хуже, чем в Литве и т.д.”)

Во всяком случае, я повторю, что на огромном и ценном фактическом материале автор создал цельное научное исследование, имеющее значение не только для исторической науки, но и, как уже говорилось, для естественных наук.

 

Выступление д.и.н. проф. А.К. Соколова (ИРИ РАН) :

Для меня особое значение имеет цепочка корреляций, выстраиваемая автором - о том, как климатический фактор непосредственно влияет на хозяйственную и культурную жизнь людей, и - опосредовано - на форму государственного устройства, форму изъятия прибавочного продукта . Все это необычайно тонко выявлено. Поскольку я сам интересуюсь более новым и новейшим временем истории России: то мне более всего важны те выводы Леонида Васильевича, которые применимы к последующему периоду нашей истории, преломляются в ней.

Я также стремлюсь изучать роль природных условий в экономике, но не только и не столько в сельском хозяйстве, а в промышленности, развитии транспорта, путей сообщения. И я думаю, что работа Леонида Васильевича должна подтолкнуть специалистов к применению его моделей в других отраслях производства. Несомненно, кое-что в этой области у нас существует: я сам писал о влиянии климата на традиционные формы организации промышленности, на формирование замкнутых производственных циклов, системы казенных заводов, сохранившейся до советских времен, на формы отношений хозяев и рабочих, организацию труда.

Другой вопрос, на котором я хотел бы остановиться, - это связь природных условий и демографии. В России можно наблюдать единство природных и демографических процессов. Не могу согласиться с оценкой Леонидом Васильевичем населения страны как многочисленного. Я бы скорее назвал особенностью России малолюдность, если иметь в виду плотность и емкость населения в рамках данной производственной системы. Как известно, если плотность населения достигает предела, выход находится или в поиске новых форм производства, или в исходе избытка людей, т.е. в колонизации. Таким образом, в России колонизация выступает как причина консервации экстенсивного способа производства.

В то же время, перемещение центра тяжести хозяйства из великорусских областей в новые земли - лесостепь, степь - приводило к смене представлений крестьян о способах хозяйственной деятельности, изменяло традиционную роль отраслей экономики и хозяйственных районов. К ХVIII веку можно говорить о том, что основные производящие районы лежат на периферии Великороссии, поэтому основной вывод автора о минимальном прибавочном продукте, мне кажется, должен быть несколько скорректирован. В России того времени были и другие производственные модели, хотя предлагаемая в монографии модель, возможно, была преобладающей.

Что касается новых обычаев, навыков, возникавших под влиянием новых условий в колонизуемых районах, они не становились определяющими в хозяйственном плане. Автор пишет, что традиционный опыт передается по наследству в императивной форме и особую роль в этом играет крестьянская община, мир, отвергающий все новшества, не проверенные многовековой практикой. Из истории рубежа ХIХ - ХХ веков особенно заметна консервирующая, инерционная природа общины, ее замкнутость, отсталость. Центральная проблема времени - интенсификация производства - не могла решиться без слома инерционного общинного механизма. Когда изучаешь письма крестьян, видишь, как буквально травили односельчане тех, кто пытался привнести новшества в хозяйство, вплоть до того, что доводили до самоубийств. Деревня их отвергала. Одним словом, значение книги далеко выходит за рамки изучения крестьянского земледелия времен российского феодализма.

 

Выступление д.и.н. Е.Н. Шевковской (ИРИ РАН):

Прежде всего привлекает внимание нестандартное построение монографии Л.В. Милова: первая часть ее несомненно находится на стыке различных дисциплин, как то - экология, история, демография, этнология. Особенно мне приятно встретить обширный этнографический материал необычный для исторического сочинения. Хочется отметить живое, легкое изложение, доступное для восприятия студентами, для которых, как отмечает Леонид Васильевич, во многом и предназначались очерки, составляющие первую часть монографии. В противовес этому вторая часть представляет собой серьезное теоретико-методологическое исследование. Такая структура книги смела и достаточно необычна, поскольку, как правило, исторические труды обычно строго разделяются на два указанных выше типа.

Одним из важнейших выводов, который делает читатель данной книги, является представление о русском феодализме как явлении в рамках европейской феодальной структуры, имеющей в то же время региональную и даже под региональную ( если можно использовать здесь это чисто немецкое выражение) специфику.

Нет нужды повторять все сказанное до меня об огромности использованного Леонид Васильевичем статистического материала, однако не могу не обратить внимание, что все статистические расчеты затрат крестьянского труда даются в расчете на индивидуальную семью, на тягло, за которое принимаются четыре человека. Однако обычно крестьянские семьи были значительно больше и сложнее по структуре. Если мы, например, возьмем инструкцию Василия Суворова, подробно расписывающую все стороны хозяйственной деятельности и работ, включая даже брачную роспись, то в ней расчеты приводятся на такую большую семью. Известно, что младший сын с самых древних времен наследовал отцовский надел, другой формой борьбы с малоземельем было прекращение на определенном этапе дробления крестьянских земель между членами семьи. И в этом, думается, заключались определенные резервы для отбывания барщины и обработки крестьянами собственной земли, резервы крестьянского хозяйства в целом. Помещик не был заинтересован в обеднении крестьян. Таким образом, я хочу сказать, что приведенные Леонид Васильевичем расчеты на индивидуальную семью, возможно, несколько скорректируются применительно к большой семье.

Я считаю чрезвычайно важным разделы книги посвященные крестьянской общине. Община возникает здесь как, если можно так сказать, сложноподчиненный организм. Но в то же время, мне кажется, необходимо было подробнее показать как она трансформировалась в течение более чем тысячи лет, ибо, несомненно, какие-то изменения не могли не происходить.

И в заключении хочу особенно подчеркнуть главное, о чем еще кажется не говорили, - жар души исследователя, который пронизывает каждую страницу книги.

 

Выступление д.и.н., А.А. Горского (ИРИ РАН):

Монографию Леонида Васильевича можно назвать без преувеличения энциклопедией российской крестьянской жизни, уникальной по своим хронологическим рамкам. Автор по своим интересам всегда сочетал в себе медиевиста и историка нового времени, поэтому объем привлеченных им материалов вызывает не удивление, а уважение. Он выводит безупречный концептуальный ряд - от природно-географического фактора до национальных ментальных особенностей. Ранее мы имели много работ, посвященных проблемам крепостничества (здесь точки зрения специалистов сильно разнились), проблемам русского государственного феодализма (тут большее единство мнений). Леонид Васильевич впервые увязал эти вопросы на солидном фундаменте природного фактора - и в этом главная новизна предлагаемой теории.

Однако в книге явно недостаточно внимания уделено проблеме соотношения особенностей великорусского и древнерусского исторического процесса. Это и понятно, автор не ставил своей целью чрезмерное углубление в начало нашей истории. Тем не менее при сравнении ранних периодов феодальной истории Восточной и Западной Европы тезис о разных типах развития феодальных обществ этих регионов должен был бы быть скорректирован. Применительно к раннему времени можно, несомненно, говорить об одном типе, имеющем региональные особенности. В Западной Европе раннего средневековья государственная форма собственности преобладала над сеньориальной, в дальнейшем последняя быстро получила развитие, в то время, как на Руси этому мешали различные обстоятельства, как внутренние (климат в том числе), так и внешние (нашествие монголо-татар, например).

Впоследствии Русское государство формировалось на территории, где неблагоприятные или специфические факторы существовали как бы в концентрированном виде, в отличие от территории, бывшем ядром страны во времена Древней Руси. При этом процесс объединения намного опережал социально-экономические преобразования - так что складывание системы самодержавия и крепостного права связано с внешне- и внутриполитическими условиями не менее, чем природно-климатическими.

В заключение я хочу приветствовать появление впервые в нашей историографии цельной концепции исторического процесса от эпохи средневековья до ХХ века, построенной на фундаменте микроанализа основной сферы производства.

 

Выступление д.и.н., проф. Н.А. Проскуряковой (МПГУ):

Значимость поставленной автором проблемы, влияния природно - климатического фактора на историю феодальной России, не вызывает сомнения. Помимо научной ценности разработки Леонида Васильевича представленные как в данной монографии, так и в его многочисленных публикациях, начиная с 1980 -х годов, находят отклик и в практике преподавания истории в педагогических вузах, и в работе школьных учителей истории. Его труд выходит, таким образом, за рамки университетской жизни и академической науки

 

 

Выступление к.и.н., доц. Л.Н. Вдовиной (Исторический факультет МГУ):

Так сложилось, что я давно, еще в рукописи, прочитала эту работу. У нас было продолжительное обсуждение рукописи на заседании кафедры. Но сейчас книга вышла, она начинает жить самостоятельной исторической жизнью. Редкий случай, когда собрались разные читатели, а мнения единодушны: обсуждаемая книгабольшое событие в исторической науке. Мне хотелось бы предложить взгляд на эту работу из XVIII века. Она в чем-то напоминает труд любимого Леонидом Васильевичем Андрея Тимофеевича Болотова. Это, действительно, энциклопедия крестьянской жизни. То самое "Деревенское зеркало", написанное в другое время, при других обстоятельствах, но также как и болотовское "Деревенское зеркало" подкупающее знанием крестьянской жизни и любовью к крестьянину-труженику, не просто налогоплательщику, а к "соли земли" российской. Можно назвать это и иначе. Перед нами, блестяще представленная история повседневности, которая сейчас особенно привлекает зарубежных и отечественных историков.

Работа очень органична по своему содержанию, и это чувствуется независимо от того, какую ее часть читаешь. Та "власть земли", которая показана в обеих частях, позволяет посмотреть на крестьянина и с точки зрения экономической жизни, и социальной, и историко-культурной. Я вообще не разделяю высказанное здесь мнение о том, что первая часть работы конкретно-историческая, а вторая теоретическая. Обе части органично связаны центральной проблемой, которая звучит как в названии, так и в содержании работы особенности российского исторического процесса.

Соотношение общего и особенного представляет собой главное направление исследования, позволяющее понять особенности исторического развития России. Такое обращение к вариативности развития, в том числе и феодального способа производства, это не просто объяснение существования различных социумов, но и понимание российского варианта. В отечественной историографии много и пристально изучали именно общее, то, что давало возможность включать Россию в мировой и европейский исторический процесс. В целом это правомерно, но до определенных пределов. Понять Россию как типологический вариант общеевропейского развития можно только через особенное. Для такого понимания важны и сами особенности и их причины, как справедливо отметил в дискуссии Н.И.Цимбаев.

Монография Л.В.Милова показывает новые возможности познания российского исторического процесса. Во многом это стало возможным благодаря особому вниманию автора к природно-климатическому фактору, его влиянию на развитие экономики народа, государства. Судьба нашей страны во многом определялась природно-климатическими условиями. Их влияние сохраняется и по сей день, в конце XX столетия. Автор убедительно показывает, сколь трудно было для крестьянства России, страны с ограниченным совокупным прибавочным продуктом, и в средневековье и в Новое время просто выживание.

Мне, в силу моих собственных пристрастий, конечно, наиболее интересно было обращение автора к общине. Крестьянская община, конечно, не специфика исключительно российской истории, как было сказано в одном из выступлений. Но, та роль, которую община играла в жизни великорусского пахаря это исключительная особенность исторического процесса именно России. И если сама природа была мачехой для русского крестьянина, то крестьянская община выступала как необходимый механизм выживания. При всей своей архаичности она обладала редчайшей способностью “врастать” в социально-экономическую среду. А.К. Соколов назвал общину инерционным механизмом. Для XVIII и в значительной части XIX века это определение некорректно. Община в XVIII веке это хранительница традиций. Традиционализм руководит действиями не только самих общинников, но и власти. Посмотрите, это же уникальный механизм российского социума. Община выполняет и хозяйственные, и податные, и судебные функции. Власть только использует общину в этих отношениях. Конечно, для XVIII века община носитель традиционализма, а не инертности. Инерционные механизмы, возможно, будут проявляться в общине в более позднее время.

Все это (природно-климатический фактор, община, крепостничество) определяло особенность российской государственности, особенность власти, которая самим историческим процессом обязана была быть сильной, потому что без нее невозможно само существование государства. Неизбежность существования общины при малом совокупном прибавочном продукте вела к жестким методам его изъятия, то есть крепостному праву. А последнее в сочетании с постоянной внешней опасностью порождало режим сильной самодержавной власти и особую роль государства. В книге убедительно показаны причины и следствия, все то, что и сформировало феодальную Россию как социум особого типа.

Книга на редкость современна. И современность этой работы определяется во многом тем, что наблюдения и выводы автора об общем и особенном в российском историческом процессе позволяют задумываться над многими реалиями дня сегодняшнего: как относиться к историческому опыту, к предложениям по выходу нынешней России из кризиса. В этом отношении работа дает колоссальную пищу для размышлений и основания для научных подходов к выбору ответов на вызовы нашего времени. И за это большое спасибо автору.

 

Выступление д.и.н., проф. С.В.Воронковой (Исторический факультет МГУ):

Масштабность обсуждаемой работы и сравнительно недавний срок выхода книги Л.В. Милова затрудняют ее оценку, не позволяют сегодня в полной мере увидеть выдающееся значение этого труда в познании своеобразия русской истории и в разработке общей концепции исторического развития России. Само название книги отражает особенности расположения материала, . На первый план сначала выступает описание повседневной хозяйственной деятельности русского крестьянина, характера его жизненного уклада и быта. В этой части работы демонстрируется глубина проникновения в конкретику исторического процесса, знание буквально каждого отдельного его факта; создается основа для доверия читателя к автору, очевидна вся тщательность и скрупулезность труда исследователя по выявлению и систематизации исторической информации.

Вторая часть отражает основную идею работы, в ней наиболее выпукло выступает замысел автора, основной объект его исследования - особенности российского исторического процесса. Обобщающие наблюдения, идеи, в которых отразилось теоретическое осмысление богатейшего конкретного материала, широко представлены и в первом разделе монографии, но в систематизированном, логически завершенном виде. На основе новой источниковой информации концепция исторического развития России изложена Л.В. Миловым во втором разделе и заключении к работе. Автор последовательно раскрывает свое видение происхождения крепостничества, особенностей генезиса капитализма в России, характера и роли российской государственности. При этом всему изложению присуща не абстрактно-социологическая констатация неких общих тенденций и закономерностей исторического развития российского социума, а рассмотрение исторических законов во всей их конкретности и реальности проявления.

В полной мере оценить значение новой книги Л.В. Милова можно в комплексе с целым рядом его фундаментальных публикаций последних лет, где некоторые сюжеты изложены даже более подробно (например, об особенностях феодализма в Западной и Восточной Европе) и где впервые в современной историографии была предпринята попытка сформулировать общую концепцию исторического развития России, существенное воздействие на жизнь русского социума природно-климатического фактора. Обсуждаемая работа является итогом громадного труда исследователя, важным рубежом на долгом и многосложном пути познания исторической истины, преодоления сопротивления догматиков и ниспровергателей.

Труд Л.В. Милова - свидетельство таланта выдающегося историка, успех отечественной исторической науки.

 

Выступление д.и.н. А.Л. Ястребицкой (ИНИОН РАН):

Мне очень приятно сказать, что обсуждаемое исследование находится на самом высоком уровне современной исторической науки в целом, по постановке проблем, по кругу затронутых вопросов, подходу к их решению. Это тем более интересно, что Леонид Васильевич использует относительно малое количество современной западной литературы. В этом я вижу включенность его монографии в русло общеисторических идей.

По жанру исследование представляет лучший образец изучения истории повседневности, поданной как системное исследование, отличающееся исключительной целостностью видения предмета. Исходя из специфики моих интересов, мне более всего интересен вывод Л.В. Милова о России как типологическом варианте общеевропейского развития. Наибольшее мое внимание привлек очерк об огородах в городе. Будучи специалистом по средневековым городам, я на этом конкретном примере вижу сходство и отличия российской и западноевропейской жизни. В Западной Европе средних веков и начала нового времени аграрные города представляются мне специфической формой урбанизации, характерной для времени активной колонизации - в Западной Европе на рубеже ХII - ХIII столетий, в Центральной - начиная с ХVI века. Подтверждение общности данного явления я вижу в материалах Леонида Васильевича. Такие аграрные города представляли собой специфическую форму аграрных резервов стран.

Теперь перейду к проблеме генезиса капитализма, кажущейся мне одной из важнейших во всей монографии. Обычно время перехода от феодализма к капитализму ( в Европе это, - рубеж ХVI - ХVII веков) называют переходным периодом. И такая эпоха как бы разделяется исследователями на элементы, свойственные либо феодализму, либо капитализму, а представление о данном периоде как чем-то цельном исчезает. В работе Леонида Васильевича различные аспекты переходной эпохи не рассматриваются раздельно, а соединяются воедино. Применительно к периоду до ХVIII века речь не идет о генезисе капитализма, развитие экономики сохраняется в традиционных формах, которые только укрепляются элементами нового. Только в последствии эти элементы начинают деформировать структуру в целом. В данную эпоху капиталистические механизмы в России еще не работают, а действуют купеческий, собственно даже спекулятивный, капитал. Проведу параллель с Европой. Редактор французского журнала “Аnnales” Гринье сейчас исследует так называемый “ancien regime” и достаточно убедительно доказывает, что и во Франции нет в переходную эпоху чисто капиталистических форм. Анализируя сочинения экономистов французского Просвещения, он приходит к выводу, что нет и представления о них у современников эпохи.

 

Заключительное слово Л.В.Милова:

Скажу отчасти то, что уже сказал прошлый раз. Я просто счастлив, что моя книжка привлекла такое внимание. И не просто внимание, но и неравнодушное отношение, она была не только прочитана, но и осмыслена. Я признателен Е.И. Пивовару за организацию этого обсуждения, но одной организации ведь мало. Все дело в самих ученых, в их неравнодушии. Естественно, что монография вызывает всякого рода и вопросы, а не только согласие. Но я говорю: “слов нет, огромное Вам спасибо”.

Очень трудно ответить каждому, потому что наш председатель подсчитал — ведь 18 человек выступило. Очень внимательному анализу подвергли мою работу и А.И. Комиссаренко, и В.А. Федоров, и С.В. Воронкова, и А.Л. Ястребицкая. Абсолютно все выступления я принимаю и очень благодарен за акцентирование тех или иных моментов. Больше того, даже во второй день (казалось бы, все уже исчерпано — 15 выступлений) все три выступления поднимают новый материал и новые проблемы. Я думаю, все согласятся, что это весьма интересно. Разумеется, по-разному можно к этому подходить, но факт, остается фактом.

Я позволю себе, отнюдь не претендуя на какую-то систему, затронуть ряд вопросов. Очень многие высказывались по поводу соотношения общего и особенного. На мой взгляд, это ключевой вопрос. Обращаю ваше внимание на заголовок второй части “Феодальная Россия — социум особого типа”. Я как бы хотел этим расставить акценты — здесь есть “общее” и есть “особенное”. Я уже говорил об упрощенном, вульгаризированном понимании категории “общественная формация” как чуть ли не оргструктуры. К этому можно добавить следующее размышление. Если интерпретировать те или иные социумы, представляющие ту или иную общественную формацию, то неизбежно различие между ними с точки зрения реального приближения их к идеальной модели. Практически история нам не дала примера идеальной модели в реальности, но ряд стран дали примеры максимальной близости к ней. Причина, на мой взгляд, в обилии факторов, препятствующих созданию этого идеала. Ведь по сути социумы это некие “открытые системы”, подверженные влиянию неких помех. Их можно интерпретировать и как природно-климатические факторы и как национальные и как геополитические и т.п.

Отсюда многообразие феодальных и иных обществ. Разумеется, прогресс в конечном итоге ведет к глобализму, но это весьма и весьма отдаленные будущее.

Таким образом в истории России диалектика общего и особенного, но особенное настолько заметно и значительно, что не учитывать его нельзя, иначе — крах. В книге, в частности, можно увидеть, что важнейшей особенностью исторического развития России является объективная неизбежность и стремления элиминировать действие такой закономерности как закон стоимости. Лишь в условиях прежде всего Западной Европы обстоятельства для его действия складывались более или менее благоприятно. В итоге этот “очаг цивилизации”, являющийся маленьким “пятнышком” на карте, достиг в конечном счете своей, так сказать, идеальной формы и послужил основой мирового прогресса. В то же время был целый ряд социумов, которые (применительно к древности и средневековью) надолго “застряли” на ранних стадиях (при наличии процессов их “внутреннего усовершенствования”). Это, видимо, варианты своего рода стагнационного пути развития. Огромное количество государств Востока было сопричастно такому пути развития.

Вероятно, и на исторический вариант развития России частично имел влияние такой тип развития. Здесь уже был затронут вопрос о так называемом “государственном феодализме” как разновидности раннефеодального общества. Об этом хорошо говорил Борис Николаевич Флоря, имея в виду ранний этап развития государств региона Центральной и Восточной Европы. В частности, это так называемые “служебные организации”, являющиеся ярким элементом подобной социально-экономической структуры. Антон Анатольевич Горский подчеркнул, что империя Карла Великого, вероятно, тоже имела какие-то черты госфеодального характера, но они очень быстро исчезли.

Когда же речь идет о России, то здесь, как известно, было сосуществование государственного феодализма с некими собственно феодальными (не лишенными своеобразия) формами землевладения. Вообще говоря, конкретные проявления исторического развития настолько богаты и разнообразны, что выявление “общего” всегда было чрезвычайно сложной задачей.

Здесь есть один момент, который я затронул в книге. Речь идет о понимании такого явления как крепостничество (Leibeigenschaft) и феодализма Ф. Энгельсом и К. Марксом. Мне кажется, что в какой-то период между ними были разногласия по этому вопросу. Ф. Энгельс в письме к К. Марксу писал, что проблему крепостничества как бы он сам и другие понимает уж очень просто: вот пришел народ, завоевал другой народ, устроил режим политического подчинения, заставил пахать — это и есть “крепостничество”. И далее Ф. Энгельс поясняет, что такого рода “крепостничество” “мы” знаем в античной Фессалии. Сейчас этот список можно продолжить. В литературе известно, что такого же типа режим был и в Спарте, такой же режим был и в Риме, такие же режимы встречаются в Африке и т.д. Но в данном случае речь идет о другом, речь идет о феодализации, о процессе отделения крестьян от земли чисто социально-экономическими мерами, а не мерами политическими. Вот этот-то строй рождался в Европе в течении четырех столетий. Я пытался выяснить, было ли это у нас в XV-XVI вв. и пришел к выводу, что здесь тенденции подобного развития пришли в тупик из-за существования общины. Неизбежность существования общины приводила к тому, что крестьян “снимают” с их собственных земель в силу, так сказать, “пропаганды и агитации лучших условий существования”, они приходят на новое место, но здесь все иначе: это уже земля феодала. И крестьяне уже должны понимать, что они теперь садятся на земли на других принципах отношений с феодалом. Однако из этого в итоге ничего не выходит, потому что община так или иначе вновь образуется (и прежде всего как защитный институт). Вот здесь я касаюсь проблемы глубинных причин происхождения крепостного права.

Несомненно, я в высшей мере признателен и Борису Николаевичу Флоре, и Наталье Вадимовне Козловой, и Владимиру Ивановичу Морякову, и Наталье Ардальоновне Проскуряковой, и многим другим, принявшим мой взгляд на механизм становления крепостничества. Однако следует еще раз подчеркнуть автономность процессов, происходивших в России уже в XV в. и связанных с особыми путями становления феодальной собственности на землю. В условиях неистребимости общины как средства локальной сплоченности и сопротивления росту эксплуатаци именно таким путем и явилось становление режима крепостничества. И роль полевой барщины в становлении этого режима чрезвычайно важна. Добротные продукты полеводства могли быть получены феодалом в условиях России лишь в крупном хозяйстве. Это принципиально важно. А о моментах, способствующих конкретно-историческому ходу процесса закрепощения (об этом говорил А.С. Орлов), я писал еще в 1985 году (резкое усиление эксплуатации, нехватка рабочих рук и хозяйственная разруха как следствие Левонской войны и т.д.). Таким образом в наших условиях конкретно-исторический вариант феодализма — это и есть режим крепостного права.

В продолжение этого вопроса — снова о соотношении “общего” и “особенного”. Я здесь затронул тему специфики русского общинного развития. Да, как социальная категория община — это достояние истории всего мира, это закономерный этап развития и т.д. Но речь идет о том, что в России, как мне кажется, этот, казалось бы, архаичный элемент, играл важнейшую роль практически вплоть до коллективизации, то есть даже в XX в. он не был “инерционным” (я здесь использую определение А.К. Соколова). В связи с этим я вынужден вновь вспомнить работу В.И. Ленина, великую работу, “Развитие капитализма в России”. Если кто-нибудь из вас сейчас вновь возьмет ее и прочитает, особенно заключительные страницы этой работы, то он воспримет эту работу как гимн капитализму. Почему? Потому что у В.И. Ленина вся полемика с экономистами-народниками, весь ее пафос заключается в том, что он доказывает факт развития в России капитализма. Больше того — он доказывает его огромную прогрессивность. Как он доказывает? Он разъясняет, что в пореформенное время действуют стихийные законы рынка, что они неодолимы, и они - прогресс, и с этим надо смириться. Я даже зачитаю одну ленинскую цитату: “и никому из этих прекраснодушных господ (т.е. народников — Л.М.) не приходит в голову, что прежде чем толковать о < < разрешении серьезнейщих проблем> > , необходимо позаботиться о полной свободе передвижения для крестьян, свободе отказа от земли и выхода из общины, свободы поселения (без “откупных денег”) в какой угодно городской или сельской общине государства!” (В.И. Ленин. Соч., Т.3. Изд. 4. С. 509). С таких позиций В.И. Ленин должен был бы всячески одобрять и столыпинскую реформу, а вы знаете, какую позицию он занял в отношении этой реформы. Больше того, он же в 1917 г. решительно поддержал эсеровскую позицию декретом о земле и т.д. В конце XIX века В.И. Ленин считал важнейшим делом доказать неизбежную закономерность развития капитализма. Однако уже тогда, правда, вскользь, походя, В.И. Ленин подчеркивал стремительность развития капитализма в пореформенной России лишь в сравнении с дореформенными темпами аграрного и промышленного развития. “А если же сравнивать данную быстроту развития, — писал В.И. Ленин, — с той, которая была бы возможна при современном уровне техники и культуры вообще, то данное развитие капитализма в России действительно придется признать медленным” (Там же. С. 527).

Здесь я замечу, что даже на материалах В.И. Ленина видна важнейшая специфика развития общества с ограниченным объемом совокупного прибавочного продукта, заключающаяся в слабых темпах отделения промышленности от земледелия. Вот некоторые данные о динамике городского населения в 1863-1897 гг. из работы В.И. Ленина “Развитие капитализма в России” (Сом., Т.3, изд. 4, С. 495). В 11 промышленных губерниях, включая столичные, доля городского населения возросла за это время с 14 % до 21 %. Это сильный рост. А по Центрально - земледельческому и Средне волжскому регионам эта доля увеличилась с 8,3 до 9,8. Таким образом рост городского населения очень незначительный, да и сама доля его здесь низка. И в Новороссии, Нижнем Волжье и Восточных губерниях за 1863-1897 гг. рост был с 11,2 % до 13,3 %, что тоже очень мало.

В огромной мере такой характер развития объясняется положением дел в аграрной сфере (а состояние последней - природно-климатическим, географическим фактором). Если взять последние 4 года перед первой мировой войной, то урожайность в среднем за эти годы составила 45 пудов с десятины (это общеизвестные данные). Для меня, историка, который занимается более ранними периодами истории России, такая урожайность в среднем по стране представляется величайшим достижением (голод 1911-1912 г. мы сейчас элиминируем). Ведь беря в основу расчетов индивидуальную семью в 4 чел (а это общепринятый прием, как и расчеты на человека), при урожае сам-3, и площади пашни в 2-х полях 4,5 дес. пашни, размер чистого сбора составит 108 пудов. При расходе на скот 40 пудов (2 лошади, 2 коровы), на 2,8 полных едока останется 68 пудов. Это почти совпадает с нормой расхода на питание. Товарного зерна в этом случае нет совсем. А при урожае в сам-4 в стране появляются излишки, идущие на рынок. В 1909-1913 гг. при среднем урожае в 45 пуд. с дес. (720 кг.) чистый сбор составил 33 пуда (528 кг.). Общеизвестно, что в начале XX в. товарность в России была примерно 26 % от валового сбора. В расчете на десятину это составит 11,7 пуда. В этом случае в хозяйстве крестьянина остается (за вычетом семян) 21,3 пуда (340,8 кг.). В пересчете на 4,5 дес. пашни в 2-х полях это составит 1533,6 кг. или 95,85 пуда. В семье, где 4 человека, обычно считают, как уже говорилось, 2,8 едока, которым по норме нужно 67, 2 пуда. Расход на корм скоту равен примерно 40 пудов. Следовательно, общий остаток около 56 пудов (896 кг.). Таким образом, только уменьшая норму на полного едока с 24 пудов до 20 пудов (320 кг.), крестьянин мог существовать.

Из литературы же известно, что в этот период в Германии средний урожай был 152 пуд. с га (дес.). Если немцу оставить на хозяйство столько же, сколько русскому крестьянину (21,3 пуда), то товарная часть зерна в расчете на га (дес.) будет равна 118,7 пуда (1899,2 кг.) или 78 %. При условии, что на хозяйство уходит вдвое больше, товарная доля составит 97,4 пуда (1558,4 кг.) или 64 %. Если же долю на хозяйство утроить, по сравнению с русским крестьянином (640 пуда на дес.), то и в этом случае товарность составит 50 %. В Дании средняя урожайность составляла 195 пудов с га (дес.). При российской густоте сева (12 пуд) чистый сбор будет равен 183 пудла. При российском уровне расхода зерна на хозяйство товарность составит 161,7 пуда на дес. (га) или 82,9 %. А при утроении российского уровня потребления (и на пропитание, и на скот с га примерно 76 пуд. на дес.), то и тогда товарность будет составлять 61 %. И только во Франции, где урожайность была около 96 пудов с га (дес.), при российском уровне хозяйского потребления товарность составила бы 56 %. При увеличении этого потребления втрое (64 пуда на дес.) товарная доля зерна во Франции составит 33,4 %. Франция по товарности вроде сближается с Россией, но у крестьянина России 21,3 пуда на дес., а у француза - 64 пуда на дес.

Это парадоксальные расчеты, но, я думаю, что они убеждают в том, что природно-географический фактор был действующим и на начало XX века. И очень даже серьезно... Если же нам при том уровне урожайности как бы тягаться с Западной и Центральной Европой в эти годы (1909-13), то нам нужно было бы увеличить посевную площадь в 3,4 раза, то есть пахарь должен обработать не 4,5 десятины, а 15,3 десятины. А мы знаем по трудам Редакционных комиссий, созданных при подготовке реформы 1861 года, что в ходе их работ были сделаны совершенно четкие оценки. Когда говорили о норме пахоты в 5 десятин на лошадь или на пахаря, то сразу же шли оценки — это уже богатыри только могут выполнить! Так какие же богатыри должны были пахать из расчета 15 десятин, при тогдашней урожайности.

Вопрос о Канаде и США. Я во Введении книги поместил две странички материала, взятого из вузовского курса географии о климате. Тот, кто внимательно читал об особенностях климата Канады и вообще в целом Американского континента и Западной Европы, надо думать, сделал выводы. В Швеции и вообще в этой части Европы никогда не было заморозков и крайне редко (это ЧП) засуха. То есть отсутствие засух и заморозков обеспечивает нормальную работу. Сроки обработки земли в Западной Европе — 10 месяцев можно работать. Имея такой запас времени, можно предельно тщательно обработать пашню и маневрировать со сроками сева. Археологи доказали, что в южной Швеции VIII-X века целина осваивалась не с помощью плугов или сох, а с помощью лопаты. Затрата времени огромная, но в итоге целинное поле могло быть идеально “умягчено”. Поэтому урожайность, например, в районе Фландрии была зачастую — сам-20. Другое дело, что сложные факторы исторического развития привели в результате к тому, что там и чересполосица была, и урожайность падала и т.д. А если говорить о XVIII веке, то та табличка, которую я привожу в книге, очень важна. Семь больших регионов Северной Франции по затратам труда, особенно Парижский регион, по количеству человеко-дней полностью совпадают с затратами на монастырской пашне в середине XVIII в. Данные эти абсолютно синхронны — это очень редкий случай. Для России главный вывод из сопоставления состоит в следующем. Если вести нормальное хозяйство в России, то надо соблюдать железное правило — в кратчайший период страды сосредоточить максимум рабочей силы. Только в этом случае можно иметь какой-то излишек, прибавочный продукт, который может трансформироваться в самые разные виды продукции и потребительные стоимости. Попутно я затрону здесь и вопрос Владимира Ивановича о возмущении крестьян крепостничеством и борьбе с ним. Возмущения эти закономерны. Крепостничество - это жесточайшая форма угнетения, но изначально рожденная прежде всего природно-климатическим фактором. Однако диалектика состоит в том, что в самой системе крепостного права были задействованы и компенсационные моменты, они были и в общине, хотя общины играли также двойственную роль, являясь одновременно и одним из рычагов крепостничества. Компенсационные механизмы решали проблему выживания социума в целом, а не проблему улучшения условий жизни крестьян.

Конечно, процессы глобализации, общие законы развития тянут Россию по европейскому пути и не только со времен Петра, но и с более раннего периода. Да, но этот путь для нас, если он обретает характер искусственного форсирования, оборачивается бедой. Внедрение западных технологий мануфактурного производства в России, которые начались масштабно при Петре, привели к появлению социальной категории “вечно отданных” (люди, которые навеки прикреплены к фабрике, это фактически рабочий инвентарь, правда, одушевленный). Мы стесняемся говорить о том, что это было рабство, но, по существу, это рабство. И вместе с тем - это уникальный момент национальной экономики, когда ко времени появления свободной, капиталистической, крестьянской мануфактуры, а они появились примерно с середины XVIII века и очень быстро развивались, — Россия уже имела большую крепостную крупную промышленность. Общий уровень развития хозяйства, даже в силу этого, резко повысился. Но основная причина столь уродливого развития в постоянном и неизбежном многовековом поглощении населения сферой земледелия, а не в том, что бесплатный труд рентабелен. Дело в том, что в стране просто не было свободного труда. И тут я снова обращаюсь к интересной работе Н.В. Козловой, которая до сих пор не может ее опубликовать в издательстве “Археографический центр”. В книге, в частности разбираются трудности купеческой деятельности. В одном из прошений, приводимых в книге, есть изумительнейшее место: купцы проявляют активное недовольство от того, что у них нет возможности для нормального найма. По срокам обычно весь найм — это 2-3 дня, неделя, от силы месяц. И в одном проекте... Наталья Вадимовна, процитируйте, что там сказано, что если наемник согласится работать год, то... (Н.В. Козлова: “тогда хозяин его должен на себе носить и с собой спать класть, только в этом случае он год у него будет работать”). Таким образом ответ Наталье Борисовне Селунской, на мой взгляд, ясен. Дело не в том, рентабельн подневольный труд или нерентабельн, а в том, что при отсутствии необходимых условий государство форсирует развитие промышленности, и в итоге создаются “оригинальные структуры” производства.

По поводу соображений Н.И. Цимбаева. Он по недоразумению, видимо, сказал что-то о “национальном способе производства”. Я об этом не говорил, и в книге этого нет. Конечно, на заре человечества на формирование рас и народов несомненно повлияли и природно-географические условия. В литературе, это, по-моему, неоспариваемое положение. Ведь речь идет о протоистории, о ранних стадиях развития и становления человека. Г. Бокль говорил о том, что национального человека формирует а) почва, б) погода, в) ландшафт. И таких высказываний очень много.

Николай Иванович не отрицает, что природно-климатические факторы вырабатывают национальный характер, обычаи и культуру. И проявление этого влияния настолько бывает причудливым, что просто диву даешься. Вот например, яркое явление в современно русской литературе: книжка Василия Белова “Лад”. Это воспевание крестьянского быта конца XIX — начала XX века, и как там воспет детский труд. Если же Вы посмотрите инструкцию Текутева (это середина XVIII в.) — у него там совершенно жесткие указания по использованию на барщине детского труда, продиктованные дефицитом времени. Отсюда наказ: на барское поле всех выгонять, и стариков, и детей. И чем быстрее мол кончите, тем быстрее вернетесь на свое поле. “А свое поле тоже все скопом убирайте” — говорит он. А “одинаких” в эту работу не принимают, а только семейных, т.е. тех, у кого есть возможность работать 4-мя, 6-ю человеками и т.д. Это по сути страшная обстановка, когда пацана 8-ми лет заставляют трудиться на тяжелой работе. И не только в поле, он же и по вспашке колотушкой разбивал крупные комья земли, и навоз возил и разбрасывал, он и в сенокосе участвовал (также как и девочки). И многовековая практика включила детский труд в обычай, который психологически воспринимался как добрый обычай. А чего же хорошего от такого чрезмерноо трудового воспитания?! Это, видимо, особенность национальной психологии, когда “плохое” превращают в “хорошее”. Возьмите Вы повсеместный для нечерноземной России обычай строить деревянные дома — даже те, кто имел возможность строить каменные дома (богатые крестьяне), они всегда строили каменный низ и деревянный верх. Почему? А был культурно-психологический стереотип, что в каменном доме вредно жить. А мы же живем в каменных домах, даже в цементных.

Только в одном районе Англии, в Уэльсе, три четверти фермеров и местных жителей живут в домах, возраст которых берет начало с XVI — XVII веков — это настоящие каменные дома, которые перестраиваются в соответствии с требованием момента, больше ничего. А у нас в России попробуй каменный дом протопи! Я нашел в конце концов данные, сколько же дров требуется, чтобы прожить зиму и осенне-весенние холодные демисезоны. Это же колоссальное количество дров. С.М. Соловьев называл наши леса вторым хлебом, имея в виду важность отопительной функции. К тому же двуручная пила появляется лишь примерно в конце XVIII века. А до тех пор везде использовали секиру (топор).

Еще один стереотип, уже XVIII века. А.Т. Болотов пишет примерно следующее: нельзя много кормить лошадь овсом, потому что она будет “рыхлая” и бабки у нее рыхлые будут. Лучше — соломой и травой, тогда будет все в порядке. А в той же Франции, Англии рабочей кобыле или мерину в XVIII в. — дают аж по 10 литров овса в сутки. И ничего она не рыхлая, не слабая и хорошо работает.

Наконец, еще один важнейший культурно-психологический стереотип. Он касается густоты высева зерновых культур. Повсюду в мире, насколько мне известно, чем плодороднее почвы, тем гуще высев; дабы больше собрать урожай. В России же веками на хороших землях сеяли меньше, а на плохих больше. Академик Г.Г. Литаврин, крупнейший византинист, был поражен данным феноменом. А причина такого явления проста: это проявление механизма выживания (“не до жиру, быть бы живу”). Короче говоря, многочисленные особенности хозяйствования, вызванные действием природно-климатического фактора, создают совершенно особую национальную среду, где есть свои ценности, которые могут отличаться от западных и не только западных.

Несколько слов о смещении центра тяжести и о “усыхании” территории ядра великорусского населения. Конечно, смещение издавна было, но что давало это смещение? Вот в ваших словах, Андрей Констатинович Соколов (может быть, я ошибся) это звучало как проявление некоего нового качества. Но вот возьмем в пример исторические последствия водочной кампании, которая получила импульс на основе Устава Екатерины II. Путем несложных, в сравнении с современностью, махинаций помещики быстро наживались: быстро развивалось производство “вина”. А тогда водочное производство было связано с устройством плотин, с устройством гигантских змеевиков и, естественно, с процессам выпаривания сусла, перегонкой. В итоге все леса были уничтожены, даже священные леса и царевы засеки, о которых вспоминает А.Т. Болотов и со страшным сожалением пишет о них. И леса на громадном пространстве не стало. Леса не стало, значит он стал дорогим. Избу построить — для этого до 100 рублей надо было в этой зоне. В то время, как где-нибудь в Твери можно было и за 20 руб. избу построить. К чему это привело? Избы в черноземьи стали маленькие, в дверь в полусогнутом состоянии можно было войти, топили их кизяком, соломой, травой. У меня есть описание одной такой избы (в разделе “быт”). Из-за дефицита леса не построишь для скота ни сарая, ни загона. Скот почти всю зиму на снегу. Вот вам в XVIII-XIX в. этот “прогресс”. Ну, я не могу уже не сказать, что в юго-восточных регионах постоянны неурожаи, засухи, которые вечным проклятием над Россией висят и до сегодняшнего дня. В нынешнем году 39 регионов были подвергнуты засухе. Таким образом смещение на юг было не от хорошей жизни, во-первых, и не к хорошей в XVIII-XIX вв., во-вторых. Это тот же процесс выживания. Единственный момент, связанный не с выживанием, а с подлинным освоением — это освоение Новороссии и западных (прежде всего — белорусских) губерний в конце XIX — начале XX вв. Но вместе с тем в Новороссии отсутствие воды вызывало необходимость орошаемого земледелия. Это первое. А второе, я думаю, вы лучше меня знаете — вопросы расселения. Со временем поселок вдоль ручья растягивался на 10, потом на 20, потом на 30 км. А как с землеустройством? На поле нужно ехать иной раз за 20 км. Да и удобства коммуникаций для такой массы населения, которая сконцентрировалась в этих поселках, в балках, в долинах и т.д. были очень осложнены. Это тоже влияние природно-географического фактора, но только в иной вариации.

В обсуждении Лариной Петровной Репиной был поднят интересный вопрос, связанный с влиянием кратковременных факторов, то есть случайностей. Это очень трудный вопрос. Факторы, нарушающие зыбкое равновесие, не предстают в таком виде, в котором мы на житейском уровне воспринимаем некоторые события как случайности. Ведь исторические закономерности еще забытые теперь “основоположники” интуитивно интерпретировали как вероятностные, стохастические процессы. В каждом таком процессе каждый элемент его в научном плане есть “случайное событие”. Я могу напомнить известную формулу, что “закономерность пробивает себе дорогу сквозь массу случайностей”. Да, бывают собственно случайности. Что делали раньше статистики из ЦСУ, когда динамические ряды показателей, которые, например, надо коррелировать, вдруг отличаются какими-то одиночными всплесками, либо “вверх”, либо “вниз”? Они их просто исключали, и на вполне серьезном основании. Ведь исследователь выявляет какие-то главные закономерности, и он может пренебречь случайностями. И это его право. Совсем иной вопрос, что, коль скоро история делается людьми, она же людьми, так сказать, и разрушается. Но это уже не вопрос о закономерностях, а о чем-то другом.

И вопрос об иерархии. Здесь я снова возвращаюсь к так называемому азиатскому способу производства и стагнационному типу развития. Главное, изучаемое в книге обстоятельство, - минимум совокупного прибавочного продукта, - во многих социумах лишает возможности развития надстроечные системы. Они просто не могут развиваться. И такие системы упрощаются, хотя при неизменных условиях могут быть очень прочными. В России монархическая система просуществовала очень много столетий. Я хочу привести пример силы и живучести этой системы с единым центром, морем крестьянских общин и господствующими сословиями, которые в равной мере подчинены вот этому единому началу. У нас только что обсуждалась интересная диссертация аспиранта П.В. Лукина, он анализирует так называемые “непригожие речи” - расследование проявлений разного рода самозванчества и разбирает конфликт (суть его в данном случае совершенно неважна), касающийся вечеринки. Обыватели собрались на вечеринку. Это 1627 год. Это только 9 лет спустя после формального окончания Смуты. В какой-то момент на вечеринке поднимается так называемая “государева чаша”. Это, видимо, самый торжественный момент в жизни этого микросоциума, этой ячейки. Я считаю, что очень важны показатель живучести системы. Несмотря на десятилетия, связанные со страшными периодами Смуты, психологические стереотипы системы никуда не ушли. Царь - это единое начало, опора, надежа и т.д. и т.п. (Реплика из зала: “не в 1626 году, а немного ранее, они говорят: “есть Бог да мир, и имени государева, пишет воевода, не поминаем”). Елена Николаевна Швейковская, конечно, были и такие факты. Однако обычай “государевой чаши” имеет, видимо, институциональую природу. А отклонения, нарушения были всегда, как и ереси. Во Франции вся южная Франция состояла из еретиков-катаров, с которыми целая война велась.

Наконец, я коснусь такого явления, как аграрное перенаселение. Мне кажется, что тот материал, который я приводил, в частности, о средней урожайности в 45 пудов в 1909-1913 гг., показывает, что в России в конце XIX - начале XX века складывалась парадоксальная ситуация, которая не может быть определена термином “аграрное перенаселение”. Ведь объем совокупного аграрного продукта был по-прежнему минимален, хотя в пореформенное время росли посевные площади. Но те земельные ресурсы, которые у населения были, не удовлетворяли потребности в силу экстенсивного характера земледелия и при этом постоянно увеличивался пашенный клин. И недаром это “перенаселение” вело не к быстрому росту городов, а к миграции на новые земли. Форсирование процесса отделения промышленности от земледелия обычно поглощает излишние людские ресурсы села, не уменьшая, а увеличивая отдачу земледелия. А у нас в значительной мере имел место другой процесс. Конечно, рост промышленности в Центре привлекал рабочую силу, но на Западе, Юге и Юго-Востоке страны ее могли привлечь в город даже из ближайшей местности, только в силу одного: появились новые поселения и новые пашенные площади. В конце XIX - начале XX вв. миграции и освоение новых земель были логичным проявлением экстенсивности земледелия. Внезапные паузы в этом процессе могли вызвать массовые бедствия. В то время как важнейший резерв - помещичьи латифундии - государство оставляло неприкосновенным.

И, наконец, вопрос о демографии. Его касались Андрей Константинович Соколов и, отчасти, Николай Иванович, Цимбаев оценивающие население страны как немногочисленное. В книге же речь идет о росте численности населения, о том, что благодаря общине Россия в итоге стала одним из ведущих этносов мира. Вместе с тем я согласен с тем, что в условиях нашей страны имела место малая плотность населения. Но плотность населения была связана прежде всего с реальными возможностями территорий и с реальными возможностями почвы. Еще с XVII века люди сходили с мест, потому что эта земля уже ничего не давала. И они двигались на Среднюю и Нижнюю Волгу, за Волгу и т.д. Однако оставшиеся на старых местах вовсе не представляли собой столь же уплотненную территорию, как, например, в Пруссии, не говоря о Восточной Пруссии или во Франции. Конечно, у нас в целом плотность населения была ниже. До сих пор и громадные леса остались. Но, я уверен, что где-то через столетие, если Россия уцелеет, эти леса начнут исчезать. Потому что плотность населения неизбежно должна возрастать. Но на том уровне в XVIII-XIX вв. это, конечно, был колоссальный рост населения. И отчасти такой рост объяснялся чисто бытовыми условиями - разреженность поселений ограждала, в отличие от утесненных народов Европы, от колоссальных эпидемий. Конечно, сам быт крестьян - бани, с которыми познакомился еще легендарный апостол Андрей; они тоже способствовали этой сохранности и этому прогрессивному демографическому процессу. Но я повторяю, все равно это мало. Если Россия будет жить, то прежде всего нынешнюю плотность сельского населения Нечерноземья, равную теперь плотности населения Камчатки, надо изменять. Какими путями идти в развитии села? Я считаю, что главным с точки зрения развития сельского производства остается тот же самый принцип, - концентрация рабочей силы на максимально короткое время. Это единственное, что у нас может быть перспективным в аграрной области. Механизация резко сокращает необходимость в рабочих руках, и химизация дает нам урожай, но все же это и на Западе происходит. Вот в Бельгии уже 2 урожая получают. А мы два урожая, даже на Северном Кавказе никогда не соберем. И разница, обусловленная природно-географическим фактором, останется даже на уровне развитой механизации и химизации сельскохозяйственного производства. Отсюда вывод: открытый аграрный рынок не может быть выгодным для России. Та или иная степень изоляции неизбежна.

На этом я кончаю. Еще раз огромное спасибо всем взявшим на себя труд по прочтению и осмыслению моей книги. Не могу не выразить признательность Гуманитарному фонду и его председателю акад. В.Л. Янину за поддержку работы, а также издательству “Росспэн” и его директору А.К. Сорокину за подготовку рукописи к печати и высококачественное издание монографии.

 

Главная страница