О ситуации в России
 

24 | 05 | 2017

Ростки форм обобществления технологий

Отрывки из 32ой главы книги "Полилогия" - "Ростки старо-новых форм обобществления технологий" О социальных формах (см.цитируемые в отрывке работы С.Никанорова)
подробнее в спецномере альманаха "Управление и новые социальные формы" http://www.situation.ru/app/j_jn_19.htm Отрывок из заключительной 33ьей главы "Полилогии" http://www.situation.ru/app/j_art_1012.htm Другие работы А.С.Шушарина http://www.situation.ru/app/aut_t_171.htm
 

Ростки гуманизации

Попробуем выявить процесс обобществления технологий (процессов производства)

 

В процессе революционного преодоления рабства (обобществление работников, трудовых ресурсов) возникали формы (колонат, пекулий, вольноотпущенничество, клиентела, патронат, эмфитевзис, прекарий и пр.), которые в самих феодальных структурах исчезли начисто. В процессе преодоления автаркии (обобществление “пространства производства”) возникали формы (цеха, гильдии, ростовщичество, работные дома, мануфактуры, вольные города и пр.), которые в самих капиталистических структурах начисто исчезли. Точно так же начисто исчезли бесчисленные формы, возникавшие в революционном процессе обобществления средств производства. Оно обрело более или менее адекватную общественную форму плана как баланса народного хозяйства спустя примерно шестьдесят лет после опубликования первого тома “Капитала” или спустя десяток лет после основных актов политической революции. А “технологии” образуют гораздо более сложный (процессуальный) объект собственности, нежели средства производства.

Собственность на технологии, иерархический “технологический феод”, антиновационны, репродуктивны, вполне адекватны индустриализму “угля и стали”, но “постиндустриализму”, НТР, личностному, творческому началу в производстве стоят поперек. Однако в условиях в основном разрушительного или “отрицательно-освободительного” деморыночного процесса эта же собственность образует и основу консервативного сопротивления. Причем за этой искореженной остаточно доминирующей формой скрыта еще громада снятых экономических (сейчас тоже патологично вылезающих как капитализационные), территориальных, демографических, культурно-родовых “слоев” и структур, опускающихся (архаизация), но и сопротивляющихся. Не говоря о махине экзогенного (интернационал-патернального).

Потому же старо-новые формы, тенденции, проявления глубинных и стихийных ростков обобществления технологий мы обязаны увидеть сейчас в громаде или на все заслоняющем фоне разрушительного процесса деконструкции. Увидеть их в броском, очевидном, всеми наблюдаемом саморазрушительном процессе старых и рецидивно капитализационных форм – это все равно что заметить прорастающие эмбриональные былинки в зарослях гигантских, древоподобных сорняков, бурно разрастающихся в деконструкции. Здесь сразу надо сказать, что идеологическая деморыночная слепота и глухота или даже своеобразная “вывернутость” СМИ, властей и даже науки делают реальную фактуру старо-новых форм обобществления технологий ничтожной, невидимой или изредка фиксируемой, да и то извращенно или крайне искаженно.

Обобществление технологий как “акультурный”, эндогенно универсальный процесс (“постиндустриализация”) пробивается везде и всюду, в том числе и в капиталистических системах и формах (прежде всего как диффузии технологий, консалтинг, аудит, межотраслевые агрегации и пр.), и в экзогенных структурах (особенно как “обмен” технологиями в метрополиях или в “вертикальной” форме “горизонтальных” обобществлений, как ТНК), и в глобальных процессах (актуализации науки, информационного, познания, экологического и пр.), с ярким отдельным примером, хотя и западно идеологизированного, МАГАТЭ, то есть весьма жесткого всемирного контроля над технологиями, отнюдь не отменяющего самого прогресса атомной энергетики.

Но вот на самой вершине социума и в эпицентре кризиса, в линейной форме (бывшем социализме) оно происходит в самых парадоксальных, странных, причудливых, дурных, нелепых, невидимых, даже опережающих, рецидивных и реакционных, а в целом стихийных, то есть старо-новых, формах. Хотя этот действительно восходящий процесс вполне может быть задушен (в крайнем варианте – вместе со всем обществом) “реваншистским” деморыночным (либеральным) процессом и “реваншистскими” же (в отношении либерального “реваншизма”) “плановыми” рецидивами.

Ростки старо-новых форм обобществления технологий (процессов производства) – это все гуманистическое, “общечеловеческое”, но вовсе не в покорном западному прозелитизму смысле или в американской, европейской, российской, китайской, индийской и прочей “самости” и не в инфантильном абстрактном или акультурно-космополитичном смысле.

Во всеобщих и внешних тенденциях это расширение всех форм международных связей, но в их именно интеркультурном содержании лишь еще “дальнего” преодоления эгокультурности. Вот если суметь вычленить пока неизбежные эгокультурные “контексты и подтексты” (что, конечно, очень сложно), то это и есть помощь при бедствиях и катастрофах, гуманитарные акции, “врачи без границ”, туризм, спорт, “дни культуры” ЮНЕСКО, даже миротворческие военные контакты и другие подобные явления. Сейчас возобладала тенденция эгокультурной варваризации, но и ростки глобальной гуманизации все же есть. На высоких планах это ярко проявляется, например, в междуна­родном космическом сотрудничестве. Но, увы, сотрудничестве, узурпированном “сильными”, совершенно явно перегруженном отнюдь не высокими целями, а банальным коммерческим расчетом на прибыль за последующие космические “услуги” (т.е. уг­лублением разрывов в гонке культур), а с российской стороны – отчаянными усилиями хоть что-то сохранить от былой космической славы. Кстати, явное народное безразличие к тому, что первым модулем международного комплекса был именно российский (абсолютно ничего общего с народной реакцией, скажем, на полет Ю.А. Гагарина), является печальным свидетельством того, что основные массы людей поражены меркантиль­ным “денежным” заблуждением и заботами выживания.

Во внутренних тенденциях глобальной гуманизации это экологические, детские, материнские, воспитательные, здравоохранительные, инвалидные, образовательные, территориальные (жилищные, местнообеспечивающие и пр.), национальные и другие “возмущения” и движения, которые по мере развития и остроты объективно обретают гуманистический характер дос­таточно заметной или намечающейся общественной проблемы, т.е. в итоге как конкретных форм глобальной демократизации. Но сейчас реально все это внутреннее, особо за пределами За­пада-Севера, сильнейше задавлено гонкой культур, неоколони­альной асимметрией и опять же беспощадной борьбой за вы­живание.

С другой стороны, гуманизация, уже в узком эндогенном содержании, состоит в зреющих (если они состоятся) “очеловеченных” преобразованиях “всех сторон общественной жизни”, уже не “отрицательно” (либерально), а позитивно отвергающих вполне определенное отчуждение, преодолевающих вполне определен­ную необщественную, группо-иерархически ограниченную (тем самым не “общечеловеческую”, а обезличивающую, преходящую) собственность на технологии, сковывающую все стороны бытия.

Таким образом, “фронт” зреющих перемен огромен, отчаянно полилогичен, в нем все завязано со всем – и глобальное, и эндогенное. Соответственно вычленить те или иные тенденции, уча­стки этого “фронта”, передовые и глубоко тыловые эшелоны, “окопные” и иерархические командно-штабные формы, прямые и обеспечивающие “подразделения” и т.д. можно лишь с большой условностью.

Потому сперва напомним, если так можно сказать, самое об­щее, но и узкое (эндогенное) содержание обобществления техно­логий. Этот даже самый общий и узкий смысл как конкретной гуманизации в относительно широко известных выражениях и есть “постиндустриализация”. Более емкими метафорами обозначения обобществления технологий являются, пожалуй, информатизации, или онаучивания, производства. Налицо весьма широкий спектр явлений обобществления техноло­гий, которое состоит в действиях, движениях, идеях, формах и организациях, когда они в своем содержании не исключают, в частности, и плана, и рынка, но суть уже постплановое. В этих движениях проглядываются межпрофессиональные, меж­отраслевые, межучрежденческие, межколлективные тенденции преодоления стихии господствующих над людьми окаменелых, учрежденчески замкнутых и информационно непроницаемых “технологических феодов”, взаимосвязанных процессов произ­водства (т.е. технологий) уже как их рациональный анализ, изменения, новая связь, перекомпозиции, т.е. постановка под перекрестный, цепной или взаимный контроль “всеобщего интеллекта”. Статусы лиц и коллективов (в частности, в виде почти фиксированной сетки зарплат) из обезличивающих должностных и групповых доминант и основ­ных смыслов бытия превращаются (т.е. снимаются) в локально-уместные сегменты или в ситуационные (“виртуальные”) сред­ства для развития производства и раскрытия личности.

Преодолеваются учрежденческие (от бригады до ведомства) “тайны производства”, т.е. вскрываются неисчислимые и конкретные дефекты в их микро-, мезо- и макроформах. “По горизонталям”, диспозитивно (“номенклатур­ные вертикали” – дело вторичное) происходит действительная демократизация самого производства, освобождающая творче­ский и добросовестный труд, но вовсе без снисходительности к паразитизму, разгильдяйству, невежеству, чванству, хамству и люмпенству.

Обобществление технологий – это и не обмен (экономрасчет, товар, деньги, капитал, цены, прибыль, рынок, доходы, финансы и пр.), и не соисполнение (технорасчет, функция, техника, статусы, ставки, план, отчет и пр..), а нечто уже более высокое, превосходящее и снимающее их (а отнюдь не исключающее) и связанное с самими технологи­ями, их цепями, знанием, информацией (не ограниченных дисциплинами, специализациями и учреждениями), анализом, твор­чеством, жесткостью отношений и динамичностью процессов, горизонтальными перестроениями и вертикальной мобильнос­тью, подвижной устойчивостью развития и т.д. Обобществле­ние технологий освобождает не рыночные, коммерческие, бизнесные (это лишь отчасти, в рациональных нишах), а более вы­сокие постплановые трудовые, творческие силы, скованные нивелировкой людей группами и их же собственной админист­ративной формой.  

Про будущее постплановое производство (ежели революционный прорыв состоится) можно сказать, слег­ка перефразировав, словами К. Эрроу: это будут динамичные производственные единицы и цепи с жесткими и динамичными связями (отношениями и процессами), при свободном пе­ремещении индивидов из структуры в структуру, т.е. при со­четании “несочетаемого” – “свободы” и “справедливости”, “ра­венства” и “эффективности”, “коллективности” и “индивидуаль­ности”, “гарантий бытия” и “условий успеха” и пр. Но вот только надо добавить, что обобществление технологий при этом и оз­начает как раз рационализацию самих упомянутых Эрроу “структур”.

Возникает справедливый вопрос: а почему даже в концовке эскиза теории всё так сложно, заумно, непопулярно?

Во-первых, при всей культурной преемственности революционное преобразование изменяет “все стороны общественной жиз­ни”. А их, надо полагать, немало. При всей конкретно-истори­ческой определенности революционный процесс содержательно бездонен. Следовательно, и теоретическое выражение перемен весьма абстрактно (“заумно”).

Во-вторых, так было и будет всегда. Это в наших обыденных представлениях предшествующие преобразования упрощенно сжаты. На самом деле они развертывались в чрезвычайной запутанности, многомерности, шатаниях, зигзагах, переплетениях уй­мы старо-новых форм, да и весьма сложно и длительно. Та же ка­жущаяся прозрачной и ясной классическая либерализация (капитализация), если начать отсчет от возрожденческого “реваншиз­ма”, продолжалась несколько столетий. К тому же нынешняя деконструкция объективно сжала все к патологически одномерной “монетаристской” балансировке, также “сжав” и мышление.

В-третьих, всё и вся, касаемое “постиндустриализма”, в лю­бой научной литературе только столь же сложно выражается на любых почвах.

В-четвертых, теория может быть только апрагматичной, эзотеричной. Соответственно реальные ростки исключительно старо-новые, потому требуют растолкования с самых разных сторон. К тому же все нынешние метафоры могут не выдержать символической борьбы, замениться теми, коих еще нет. Теоретическое же содержание должно быть посильно свободным от этих последующих форм.                               

В-пятых, основная форма иррационализации линейного производства, а именно, дефект принципиально конкретен. Простых мономерных проявлений, как, например, при капитализме (рентабельность, эксплуатация, безработица и пр.), он не имеет. К тому же теперь дефект производства оброс еще патологич­ными капитал-компрадорскими формами.

В-шестых, чем многомерней рассмотрение, тем шире поле теоретически (языково, понятийно) уже согласованной последующей практической селекции, так сказать, кому как ближе, понятней, нужней.

Наконец, в-седьмых, эндогенное связано со всемирным, экзогенным, глобальным. Потому даже реконструкция, как говорится, отдельно взятого предприятия без хотя бы ориентировочного понимания всего в мире происходящего еще не есть подлинное новообразование.

Так, с гуманизацией и с обобществлением технологий, безусловно, связана экологическая проблематика. Но вот в каком конкретно-историческом смысле? Повторю на этот счет одну из самых еретических мыслей всей полилогии. Несмотря на ог­ромный и нарастающий вал “экологизма”, экологических про­блем как таковых в действительности не существует. Сущест­вуют объективно только проблемы производственных отноше­ний людей, их огромных совокупностей как народов, культур, каковые и обуславливают (прежде всего безудержная гонка госнацсуверенных культур) все экологические следствия и субъективные отношения людей, народов, человечества к “окружающей природе”, в действительности являющейся, от былинок до галактик, “внутренней средой” социума. Потому “взаимодействия общества и природы”, еще раз повторю, такой же абсурд, как взаимодействия человека и его собственного организма. Но вот субъективно, в ощущениях (грязи, загазованнос­ти, свалок, ядов, радиоактивности, исчезающих видов и ландшафтов), все это и выступает как экологическая проблематика. Она тоже оказывается одним из самых простых (броских), но и весьма неадекватных проявлений того же обобществления технологий, в данном случае как в требовании общественного (эксфункционального, вневедомственного) контроля над ними по самому элементарному, проще всего и непосредственно ощущаемому каждым человеком признаку бытия. (Хотя в силу той же простоты, напомню, экологические движения способны превращаться в террор, подобный религиозному фанатизму.) Что же касается глобальной экологизации, то при всей иногда и острейшей актуализации отдельных проблем это еще, увы, не задача современности. В смысле угроз глобальной неустойчи­вости пока человечеству еще не до того: не до жиру, быть бы живу.   

Обобществление технологий – это активизация информационного аспекта бытия (общения), как говорят, информатизация, компьютеризация. Ведь всякая отжившая собствен­ность логически на свой лад сковывает (ограничивает) движение хозяйственной (в самом широком смысле) информации. Во всей простейшей наглядности это мы и видим на примере остроты проблемы активизации развития средств и систем связи. Но при всей внешней экстерриториальности (“межрегиональности”) этих процессов в их современной основе на самом деле скрыта эксфункциональность, “прорубание” в ячеистых “стенах” каналов видения (анализа) и общения как внутри, так и между учреждениями, предприятиями, отраслями, ведомствами и пр., хотя, повторю, внешне это часто выступает как рыночная экстерриториальность (на самом деле функциональная связь иерархиче­ски сужена, но принципиально уже давно экстерриториальна). Для технологизированного производства территориальных гра­ниц нет, а есть только учрежденческие, ведомственные, техноло­гические, корпоративные. Технологические цепи могут прони­зывать любые территории; кстати, это радикально и отличает классический (местный) феод от “технологического феода” линейной формы.

Научно-технический базис информатики высокоуниверсален. Но вот социальное содержание процессов резко различно в наших условиях и в МКС. А пото­му и безропотное “идеологическое” присоединение к социаль­ной логике западной информатизации означает все тот же ин­формационный прозелитизм, причем своими руками. В наших условиях информатизация суть непосредственный срез гума­низации и обобществления технологий, в частности, расшире­ния и поднятия сигнального поля производства за рамки “ин­женерного технорасчета”, а в западной системе это капитали­стическая (и неоколониальная) форма, хотя и того же базового среза (общения, метаобщения), но и с преобладанием обслужи­вания рынка и неоколониализма, с покорностью капиталу (в том числе информационному) и метрополиям. А это две боль­шие разницы.

Но особо выпуклы, хотя и в еще большей степени запутаны, процессы обобществления технологий в науке. В то время как именно онаучивание производства составляет своего рода стержень обобществления технологий.

Позитивная эволюция науки на Западе (и отношения к ней властей), хоть и в капиталистических формах, подчас чуть ли не копирует фазы и шаги развития науки в СССР вплоть до: “научных консультаций” (начатых ГОЭЛРО); “национальных научных программ”, сплошняком нарушающих священные антитрестовские принципы венчурных предприя­тий; мгновенной реакции на запуск спутника созданием науч­но-консультативного аппарата при верховной власти; “закона о кооперации” (разрешающего сотрудничество фирм в сфере исследований и разработок), а в результате – огромное количество совместных организаций, корпораций и пр.; а также аудита, консалтинга, наконец, в итоге необходимых, хотя и рыночно стихийных диффузий технологий. В капиталистических фор­мах все это происходит довольно бойко (в чем не отказать “эмпирическому” капитализму – так это в быстрых мимесисных реакциях), но типологически все это у нас было уже изначаль­но. А вот упомянутый консалтинг, в виде многочисленных форм на Западе, выросших именно с началом НТР как грибы после дождя, как раз и является одним из ярких адаптивных проявлений капиталистической формы обобществления технологий, соответственно в “атомистических” же, рыночных, маркетинговых формах.

Другое дело, что в наших условиях наука была насквозь по­ражена, но вовсе не “неразвитостью рыночных отношений”, а, так сказать, наоборот, “переразвитостью” уже плановых отноше­ний, инертной и информационно непроницаемой учрежденчес­ки замкнутой собственностью на технологии, беспардонно ста­тусным присвоением идей и их же “заводским” отторжением, как следствие набегающим ростом заинтересованности в “умственной” работе и пр.

Что же касается возникновения независимых (негосударственных) научных учреждений, в том числе ряда академий, то это вопрос действительно исключительно тонкий и деликатный. Здесь в науке тоже есть прояв­ление обобществления технологий (выход за рамки старых струк­тур), но, повторю, исключительно сложное. К примеру, само по себе появление новых академий – не более чем дискредитация классического академического престижа (даже если он часто и стоит того) и самой институции. Не то что академии, но и научные школы с наскока не создаются. Да и “независимость” – дело не простое. Никакая серьезная, поисковая, часто и солидно прикладная наука по сути своей в банальном обслуживании процесса исследований и бытия независимой никогда быть не может в принципе. Наука в строгом смысле нигде и никогда, как дитя, самокормящейся быть не может, откуда и элементы паразитизма в науке столь же из­вечны и неустранимы. А вот независимость познания, свобода научной мысли – дело совершенно другое, но и такое, которое должно абсолютно зависеть от нравственности поиска (а следо­вательно, и некоторых институтов) и от дисциплины мысли (слова), тоже так или иначе неизбежно институционализируемой. Но эти механизмы мы еще понимаем отчаянно плохо.

Так что обобществление технологий в науке состоит, во-пер­вых, в деабсолютизации статусных структур (до сей поры окаме­нелых; пожизненные награждения благами за выдающиеся еди­ничные достижения, повторю, совсем не тождественны практи­чески пожизненным должностям); статусы здесь, конечно, уже затрещали (появление новых имен), но, увы, почти с полным со­хранением старых структур в сочетании с перегибом в интеллек­туальный беспредел и кучу “самодельных” академий и научных институтов, иной раз даже комичных.

Во-вторых, и если не главное, обобществление технологий состоит здесь не в абстрактной “независимости”, а прежде все­го опять же в “безграничной” свободе хозяйственного анализа и в эксфункциональности (по старинке – “междисциплинарности”) относительно “массовых” исследований, до сей поры без­мерно трудно преодолевающих хозяйственно-кафедрально-дисциплинарные стены всех “технологических феодов”; предугадать здесь будущие организационные формы (не рыночные, а именно постплановые, эксфункциональные) заранее вообще не­возможно.

Ну, и в-третьих, по С.П. Никанорову, можно добавить: обобществление технологий в науке должно состоять в “понимании социальных форм” бытия в любых отраслях производства, а равно познания и образования, что сейчас крайне неуклюже и проявляется в так называемой гуманитаризации (“промежуточ­ной форме”, по Никанорову), т.е. как раз в старо-новой.

Конечно, подавляющее большинство людей всегда были и всегда будут преследовать свои прагматические интересы, со­образные жизненным смыслам бытия в данной системе, т.е. в итоге производственным отношениям. Но вот с обобществле­нием технологий эти интересы станут уже выше (отнюдь не от­меняя) интересов семьи, специальности, местности, “экономичности”, соисполнения функций. В частности, на организационных этажах (снизу доверху) это будет уже не “экономрасчет”, не “технорасчет” инженерного конструирова­ния технологий, их цепей или сетей, а если продолжить мысль С.П. Никанорова, это будет уже проектирование и конструирование “социальных форм”. Конечно, само по себе “проектирование, конструирование” и пр. не суть в главной основе своей всегда апрагматичное познание, но это будет уже более высо­кая прагматика. Соответственно и ориентирована будет эта прагматика уже не на коммерческие или инженерные крите­рии (не отрицая и их уже снятого, вспомогательного значения), а уже на более высокую социальную эффективность произ­водства, включающую, к примеру, учет условий жизни работ­ников, особенностей труда, местности, климата, культуры, личностный фактор, психологическую внутреннюю и внешнюю фактуру у смежников по сетям и т.д., вплоть до глобального контекста происходящего (разумеется, в силу базовой гетеро­генности любого общества и “инженерность”, и социальность были всегда, не только при капитализме или в плановой систе­ме, но и в пещере; но вся суть в доминантах).

Но в том-то и весь фокус, что пока все это происходит, на­сколько вообще происходит, в совершенно стихийных, взаимно рассогласованных и тем самым взаимно же дискредитирую­щих формах. А потому до того революционные перемены должны произойти в самом социальном познании, каковое сейчас деструктивно перевернулось и партикулярно хаотизировалось.

Возжелать научного участия, анализа своей работы (техно­логий) должны сами слесари и пекари, шахтеры и комбайнеры, а в целом все те, кого мы условно и называем “трудящимися ново­го типа”. Тут бы и СМИ могли здорово помочь.

Ростки обобществления технологий проявля­ются и в самых причудливых формах, иногда даже в некото­ром роде тривиальных. Так, либерализация всего “мелкопроизводственного” сектора тоже является, так сказать, стихийной формой обобществления технологий. Но малых, простых, производных. Малое предпринимательство и есть тот сектор, в котором состязательность или взаимообязательность в форме, близкой к классической конкуренции, безусловно, полезна. Однако, по достаточно общему признанию, малое предпринимательство пока в основном не производственно, лишено сложившейся среды, или, как еще го­ворят, благоприятного климата. А это дело не быстрое. “Малое” (“не малое”) довольно условно, но все же основной признак – сек­тор, не имеющий своих административных институций, хотя и регулируемый более жесткими. Конечно, мелкопроизводствен­ный сектор напоминает сейчас классическую “мелкобуржуаз­ность”, так сказать, постоянный источник “крупнобуржуазности”. Но, во-первых, этот сектор обязан не только быть конку­рентно самоконтролируем, но и находиться под общественным жестким контролем гибких норм самовозрастания капитала; а во-вторых, это малое предпринимательство должно определять­ся всем комплексом его связей с крупными формами. Фор­мально одно и то же малое предпринимательство, при капитализме – одно, при плане – другое (было страшно зажато), с обобщест­влением технологий станет чем-то новым. Хотя такая же либерализация (прежде всего как приватизация) в основном, крупном производстве, наобо­рот, не обобществляет технологии, а уродует, упрощает и дегра­дирует их и все их цепи, в лучшем случае консервирует (хотя есть, конечно, и предприятия-исключения, но деяния их как раз ортогональны рыночным маневрам, хотя часто и являются вынужденными приспособлениями к рыночной же деструк­ции).

Так, давно хорошо известны опыты изменения организации и управления на отдельных предприятиях. Вот когда при этом работники (их доверенные представители) участвуют в организации всего процесса (а не участка или цеха), когда взаимно гармонизируются достоинства повременной, сдельной, аккордной (даже иногда, возможно, и индивидуальной) оплаты (но и не рыночной внешнестоимостной “самооплаты”, а внутренне-капиталистической) труда, когда ликвидируется эгоизм асов в части “своего инструмента” и приемов труда в обучении молодых рабочих, когда формируется взаимотребование и взаимопонимание цехов и служб, рабочих, инженеров и управленцев и т.д., когда “рвачи”, “сачки”, неучи и подобные им сурово осаживаются с “сохранением на производстве” и т.д., то это тоже есть как бы микроформы проявления обобществления технологий. Но, с другой стороны, такие опыты еще более отделяют предприятия от других, а сейчас и вовсе чаще ориентируются на узкокоммерческое рыночное (капитализированное или коллективное) выживание.

Если мысленно суметь абстрактно представить себе такой опыт не предприятийным, а в масштабах всего хозяйства, на макроуровне, то это и будет вспомогательный образ уже совсем иного качества, обобществления технологий в масштабах всего общества. А это нечто, еще пока не предсказуемое, будет вырабатываться самой практикой.

В наиболее причудливых формах обобществление техноло­гий осуществляют даже биржи (товарные), банки (как по им­манентной природе своей экстерриториальные, т.е. поневоле отчасти и эксфункциональные); но куда в большей степени они являются архаичными “агентами” самой деконструкции. Вот если бы банк поснимал с командных по­стов коммерческих “маркетизаторов”, “деловых людей”, изуми­тельно ориентирующихся в текущей конъюнктуре, ценах, кур­сах валют и прочих “ценных бумагах”, а набрал научных социохоз-технолого-аналитиков, это было бы совсем другое дело; хотя тогда б он и банком быть перестал в собственном смысле слова. Однако такой “банк”, без новых организационно-производст­венных структур и делегирования некоторых функций в центр в нынешней неизбежной конкурентной борьбе с другими бан­ками, требований быстрой и легкой выгоды, долго никак и не продержался бы.. Или стал бы просто финансовым элементом все той же технологической структуры (вроде меньших разме­ров “Пром- или Стройбанка”), старой или уродливо капитализи­рованной.

Спору нет, есть коммерческие банки, действительно содействующие развитию производств, но в таковом случае они оказы­вают свои услуги производствам, и без того выплывшим в дест­руктивных условиях. А это едва ли “наукограды”. В конкуренции с другими центровой мотив коммерческого банка неумолимо ос­тается неизменным.

Но если в условиях собственности на технологии ведомствен­ные структуры и преследовали свои узковедомственные производственные цели “технологических феодов”, они по меньшей мере имели хоть как-то сдерживающие их “порывы”, а также “подхлестывающие” центральные органы, а коммерческие бан­ки таковых, кроме блюдущих только общую финансовую дисциплину, фактически не имеют. Вот и получается, что это опять лишь старо-новая форма, даже если иногда и благая по намерениям, увы, типологически рыночная, доплановая, замет­но именно деструктивная.

Совместные предприятия с иностранным капиталом тоже, безусловно, являются одними из международных проявлений обобществления технологий. Но для России они как явления не очень значительные, да к тому же с неустранимым неоколониалистским душком.

Весьма ярким стал бум вокруг финансово-промышленных групп (ФПГ) и корпоративных структур вроде них. У них есть, конечно, рациональный момент, своего рода классически транснациональный, полезный в смысле восста­новления порушенных связей в пределах СНГ или даже стран СЭВ. Но это не более чем именно восстановительное направле­ние. Есть в ФПГ и момент обобществления технологий, но на­столько слабенький, малозаметный, что его и разглядеть труд­но. В действительности здесь происходит следующее: простые рациональные попытки восстановить разорванные связи; ре­акция на “переприватизацию” в смысле дурного переуменьше­ния хозяйственных единиц; объединения в целях лучшего вы­живания в условиях навязываемого деконструкцией рыночно­го давления; очень редкие попытки локальной текущей страте­гической диверсификации, сочетания производств, дающих быструю выгоду и перспективных (чуть не единственный по­ложительный аспект, хотя я примеров не знаю); комплексы простого регионального выживания; наконец, борьба за произ­водственную власть старых и реанимированных упомянутых героев (без трудящихся). Ну а в основном это возврат от плано­вых хлопот к погоне за прибылью.

В общем, все это даже не столько старо-новые формы, сколь­ко (хотя бы по признаку сплошной “терминологической импортозависимости” – ни одного-единственного неологизма) старо-ста­рые, прозелитизм своими руками. А в условиях “неконкурентного” (технологизированного, неоднородно­го, “холодного”, пространственно разнесенного и т.д.) производст­ва и внешней либерализации это, во внутреннем контуре, и вовсе, как некогда точно писалось под руководством Л.И. Абалкина, “смертельная” форма. По производственному масштабу” все нынешние ФПГ сродни главкам или даже отделам былых союзных министерств. Потому и во внешнем контуре, где ФПГ еще могли бы полезно поработать, надежды на них не велики. К тому же объективная глобализация всемирного производства вовсе не означает покорного внутреннего вписывания в финан­совую систему мировой неоколониальной системы (как это, собственно, и делают в Китае). Наконец, по отношению к са­мому “телу”, или низам, производства все это весьма удаленные от него ультраструктурные оболочки, хотя в смысле разбалансировки или выбрасывания людей на улицу довольно “эффек­тивные”.

Действительные стихийные ростки обобществления техно­логий в “чистом” виде ни малей­шего касательства ни к “рынку”, ни к “плану” не имеют, хотя и не отбрасывают их (снятие). Проявляется все это сейчас в не­зримых и сумбурнейших тенденциях взаимного контроля про­изводства (и “потребления”, зарплат, условий труда и бытия), преодоления межколлективных, межпредприятийных, межве­домственных, межпрофессиональных, межотраслевых, а в ито­ге и межуровневых (вертикальных) стен и барьеров ведомствен­ной разобщенности и учрежденческой замкнутости, их группоиерархических эгоизмов. Все это сперва и есть, образно говоря, уже не стихийное подчинение производства и людей техноло­гиям, а, наоборот, изучение и подчинение их человеку, хотя деморыночный миф слеп к этим еще старо-новым явлениям.

Где-то в Ивановской об­ласти, оказавшись в “вульгарной” зависимости от “иностранных” поставщиков хлопка, некоторые ткачи и смежники не пошли стандартным путем “дай” (в отличие, скажем, от газовиков, транспортников, энергетиков, шахтеров и др., они никакой возможностью “давить” не располагают), а вместе переподняли всю цепь, т.е. обобществили технологии от селекционной рабо­ты ученых-льноводов, через поля, пряжу и т.д. вплоть до рабо­ты художников по тканям. Что это – ФПГ, диверсифицирован­ная фирма, отраслевая единица? Нет. Это и есть старо-новая форма обобществления технологий, изучающая и устраняющая дефекты производства по всей цепи, без всяких ведомствен­ных границ. Но помню, сводить единичные явления к общественному процессу обобществления технологий неправомерно. Как и во всякой форме производства, именно общие отношения обусловят все отдельное, индивидуальное, перемены внутрипроизводственных порядков, хозяйственное поведение и пр., а не наоборот..

Напомню и следующее. Дефект производства всегда индивидуален, конкретен, иной раз “запечатлен” в длинных технологических цепях или диффузен, “размазан”, всегда еще скрыт “учрежденческой тайной”. Именно потому ликвидация дефекта, то есть обобществление технологий, может быть осуществлена только аналитическим и практическим действием самих трудящихся (их массовых представителей), как общественный процесс, а первоначально и старо-ново “снизу”, в том числе организационно. Из министерств, холдингов и пр. глубинные дефекты никогда не наблюдаемы: А вот когда начнут стихийно возникать снизу, условно скажем, “партизанские” эксфункциональные (межпрофессиональные, межотраслевые, межведомственные, межпредприятийные и пр.) какие-либо, уже не импортные, хозсоветы, хозкомитеты, научбригады, информштабы, опербригады, оргкомиссии и пр., ориентированные не на местность (территори­альные формы), не на продукт (товар), не на функцию (линей­ность, план), а на сами технологии, крупные или совместные программы анализа и перемен, конечные потребности, длин­ные технологические цепи, обвальные сферы и т.д., вот тогда и можно будет сказать, что “процесс пошел”. Технологии из дик­тующего порядки “божьего дара” (Ф. Дайсон) начнут становить­ся рукотворными, подчиняться “контролю всеобщего интеллек­та”.

Ну а уж демократизировать управленческие вертикали, пос­ле того как самими трудящимися начата демократизация диспозитивных (но и не рыночных, точнее, далеко не только ры­ночных, а равно и не накатанных функциональных) горизонта­лей, – дело техники. Навести новые порядки в конструкциях, составе и пр. обслуживающих “номенклатур”, т.е. обновляемых ультраструктур, производства, а где надо и обуздать заевших­ся, когда трудовой люд начнет разбираться с низов, дело, мо­жет, и несколько болезненное, но не очень хлопотное. Заодно со временем радикально изменится и вся, ныне слепо скопиро­ванная у США, система верховной политической власти, да и всех институтов. Гадать пока не стоит, но и интеллект, наука (хотя, конечно, и не нынешняя) должны будут занять в олигар­хии (в нейтральном социологическом смысле) свое достойное (и более чем) место, дабы не обслуживать лиц, считающих излиш­ним “верхнее образование”. Возникнет не “пятая власть”, а со­вершенно новая первая власть, не забыв, конечно, и про все другие (опять снятие).

Структуры будущего научно-технического производства в простейших или примитивных, деформированных потенциальных формах известны с давнейших времен. Как рынок и план были уже у первобытных охотников, так и структуры будущего научно-технического, или научно-гуманистического, или информационного и пр. производства как потенциальные деформации уже проявляли себя, скажем, в артельности работ, ситуацион­ном хозяйственном лидерстве, решениях общих проблем, во всяких межпрофессиональных и междисциплинарных делах, во вневедомственных «комиссиях» и работах, в междисципли­нарных исследованиях и пр. Совершенно очевидно, что все это и есть потенциальные проявления уже постплановых процессов и механизмов.

Но пока в процессе деконструкции никаких хоть мало-мальс­ки достаточно общезначимых даже старо-новых форм обобществления технологий еще нет.

Предприятийные, коллективные, отраслевые, профессиональные и пр., нынешние организации трудящихся (СТК, проф­комы, месткомы, стачкомы, рабочкомы, профсоюзы и др.) в соотнесении с действительным содержанием преодоления ли­нейной формы могут быть даже не просто консервативными (сопротивляющимися разрушению), а реакционными, партикулярно и “атомистично” капитализируемыми, компрадорскими, анархо-синдикалистскими. Вот когда газовики, авиаторы, лесовики, химики, нефтяники, пищевики, шахтеры, машиност­роители, оборонщики, селяне, рыбаки, учителя, врачи, энергетики, строители, транспортники, все их же отраслевые ученые, инженеры, методисты и пр., а также и низовые администрато­ры (управленцы) перестанут давить друг на друга или на бессильное правительство, а станут по-новому “выяснять отношения” (в том числе и в “табуированной” части того, что делается, за что делается, как делается или вовсе “не делается”, “внутри” у себя и у других) – вот тогда и начнется новый научно-гуманистический дискурс, как уже хозяйственная форма начала всеобщего обобществле­ния технологий, постановки их под общественный контроль, начало научно-гуманистической революции. Это и будет уже не “отрицательно-освободительный” (деморыночный), разруши­тельный процесс, а процесс действительно демократический, уже позитивно освобождающий производства и человека от от­живших форм.

Стоит также заметить, что либеральная “отрицательно-освободительная” деструкция старые структуры, конечно, надломи­ла, но, похоже, ситуацию еще более усугубила. К примеру, зар­платы тоже являются неотъемлемыми элементами технологий. Но если в предперестроечные времена их позитивная дифференциация по действительному труду была не очень-то и сложной задачей, то с либеральными “успехами” картина стала уже другая. Наладить разумный контроль не только над денежкой ди­ректоратов, но и над зарплатами в многомиллионных по численностям компрадорских, естественно-монопольных и пр. не по труду злачных отраслях уже не так просто. Никакими “налогами”, как это видно по всей мировой неоколониальной систе­ме, здесь ситуацию уже не исправить. Разве что лачком дифференциального “подоходного налога” покрыть можно. Равно как и “снижения-повышения” налогов “юридических” форм во­все не по труду удачливых отраслей и предприятий, самих внутренних и внешних структурных взаимоотношений, в их как внутреннем, так и внешнем рыночном исполнении, ничуть не меняют. Так что и в этом немаловажном вопросе предстоит обобществлять технологии, т.е. устанавливать и не рыночный, и уже не плановый контроль.

Какими же будут уже не локальные, а всеобщие постплано­вые организации и институции, скажем условно, научно-гуманистической координации производства, повторюсь, заранее гадать едва ли стоит. Сейчас же большинство трудящихся продолжает находиться в трагическом заблуждении саморазрушительного деморыночного мифа. Безмолвствует, как говорится.

Андрей Сергеевич ШУШАРИН,

"Полилогия" (отрывки, адаптированный вариант А.Н. Чекалина)

Комментарии могут добавлять только зарегистрированные пользователи.

(c) Аналитическая группа "Восток" , 2001-2005 г.
Сайт оптимизирован для просмотра в Internet Explorer 5.0 выше, Netscape 6.0 и выше. Размер шрифта настраивается в броузере